Анастасия Алейникова - Колебания

А они взглянули в последний раз с крыльца корпуса на сияющее под солнцем Главное здание Университета глазами студенток — но вот они уже моргнули, на секунду сомкнули длинные верхние ресницы с короткими нижними, и тёплое красноватое пятно заслонило эту весеннюю картину, — и в следующий момент, когда веки распахнулись и на сетчатке вновь отпечаталось перевёрнутое синее небо, сияющий шпиль и кремовое, как торт, Главное здание — это всё уже было совсем из другой жизни. Не их, уже чужое, уже принадлежавшее другим, незнакомым людям.

В воздух летели чёрные шапочки, летели не один раз, пока не выходил, наконец, удачный кадр. Обнимались на фоне Главного здания, утопающего в весеннем цветении, обнимались на фоне и корпуса, и все чувствовали — лишь благодарность, лишь благодарность в конечном счёте и остается, а всё, что случалось плохого, не забывается, но и значения более не имеет.

Подходили девочки из других групп, обнимали, и снова летели шапочки, и снова Главное здание выступало фоном для кадров, и несложно было в ту же секунду, когда они делались, представить себе взгляд на них спустя годы…

Территория не пустела, по-прежнему чёрные мантии мелькали перед глазами, развевались на ветру, и доносились отовсюду и смех, и восклицания, и поздравления, и «Как мы смогли?..» и «Как дождались-то?»

Яна и Лиза удивлялись тому же. Группа их разошлась, но они уходить не спешили. Присели на ступени крыльца, помолчали. Лиза закурила.

— Он совсем уже чужой, да? Не наш. Другой, — произнесла она, задумчиво глядя в сторону Главного здания и, говоря «он», имея в виду Университет.

— Да, — не сразу отозвалась Яна, — совсем другой. Как будто мы моргнули, а тут за секунду все поменяли, заменили декорации, как в кинопавильоне, и поставили новое Главное здание — такое же, но не то.

— Да, именно.

Лёгкий ветерок шевелил их волосы. Лиза выдыхала сладковатый дым женских сигарет, и он плыл по воздуху, смешиваясь с сотней других запахов. Говорить было трудно и не хотелось. Примерно одинаковые мысли проносились у каждой в голове, но в то же время они были и совершенно противоположны. Яна уже тревожилась: что ждёт её впереди, после поездки, моря и солнца, и нужна ли она вообще… И что такое её книга? И почему она знает точно, что будет писать и дальше? Опять в ней поднимались волнами противоречивые, трудные чувства, как и всегда. И радость, и печаль, и нежность, и слезливая тоска с жалостью из-за неясных каких-то образов, и миражи надежд, далёкая водная гладь, блестящая на солнце, тысячи перекрещивающихся путей, уходящих далеко за горизонт, миллионы дверей, облака, плывущие над всем этим по небу, сменяющие друг друга мечты, разноцветные калейдоскопы, — всё это и много больше, чем она сама могла бы понять или записать. Всё, всё будет где-то там, — когда-то, однажды, в каком-нибудь городе … В каком-нибудь году… И Яна уже почти не видела пышно цветущих кустов прямо перед собой и Главного здания слева и чуть вдалеке.

Она думала ещё обо всех студентах филфака, которых когда-либо знала. Думала об одном своём ощущении, которое на протяжении четырёх лет не оставляло её, — ощущение, что она попала в фильм. Да, все они, их лица, эти улыбки, причёски, одежда, их смех, и поступки, и эта дружба, и всё, всё, что случалось, было будто из фильма, будто из мелодрамы о молодых, вечно пьяных, с широкой душой и с гитарой в руках. Или же фильмы ни капли не лгали? Выходит, они лишь отражали объективную реальность, ничуть, ничуть не приукрашивая её?.. Но вот и заканчивается этот фильм, вот уже и меркнет картинка.

Лиза же, думая лишь о предстоящем праздновании окончания Университета, была полна радости, и тёмные тени мыслей о будущем ли, о прошлом не могли заслонить этого света. Секундное печальное настроение, в котором была произнесена ею фраза о чужом Главном здании , тут же после произнесения рассеялось и забылось.

Она докурила, и они встали со ступеней.

Старый гуманитарный корпус безмолвным длинным сундуком оставался за ними всё дальше и дальше, позади, и все его маленькие кабинеты и большие поточные аудитории, залитые в тот момент ярким солнечным летним светом, знали — им скоро предстоит умереть. Обрушится потолок на вытертые доски, и вытертые доски, в свою очередь, обрушатся ещё ниже, на другие доски, и всё здание рассыплется и сложится, как игрушечное, как карточный домик. Это знала каждая пустеющая лестница, каждая исписанная деревянная дверь, обречённо скрипя вслед последним выходящим из неё людям, отпускающим её ручку за ненадобностью. Это знала каждая кипа бумаг на старых пыльных столах, которые никто не собирался вывозить. Это знали сырые зловонные туалеты, словно сознающие свою отвратительность, о которой всякий раз говорил каждый входящий. Об этом знали огромные окна на каждом этаже, гигантские бесчисленные глаза корпуса, начинавшие часто-часто, неслаженно моргать своими кривыми разнообразными веками-жалюзи, произвольно и беспричинно, неконтролируемо опуская и поднимая их, сдвигая и отодвигая. Весь корпус пришёл в лихорадочное движение, точно старался сдвинуться с места и скрыться, успеть спастись, пока ещё впереди были целые сутки до начала первых подготовительных работ. Сутуло бредущая по опустевшему коридору преподавательница латыни, та самая, которая все имена студентов переделывала на латинский манер, остановилась в недоумении, слушая скрип дверей, стен, стульев и шелест век-жалюзи. Женщины-мыши в сумеречной библиотеке на первом этаже замерли особенно тихо и настороженно, вглядываясь маленькими глазками в серую пыльную тишину ходов этой большой норки — коридоров между стеллажей с книгами. Вздыхая и шевеля невидимыми усиками и хвостиками, они стали шуршать и шелестеть усиленно, перекладывая с места на место тяжёлые высокие стопки книг и укладывая их в большие коробки, периодически тоненько чихая от поднимающейся пыли. О скорой смерти знали стеллажи, отдающие эти книги и постепенно пустеющие, знали и проходы между стеллажами, и двойные стены, за которыми начинался мир.