Анастасия Алейникова - Колебания

Но это было необходимо. «Открой его, открывай и не смей поступить иначе; заверши рецензию». Он отчаянно боролся, уговаривал сам себя и всё трусил, отказывался и не желал.

Лишь отложив и работу, и книгу на несколько дней, Холмиков затем всё же собрался с силами и сумел взглянуть на тот очерк.

И когда он к нему подступился, когда открыл, пролистал, оживляя в памяти, — вмиг оборвалась его рецензия, исчезли и ясность, и структурированность, и хаос, который, казалось, был уже упорядочен, снова проник повсюду, и сумбур, смятение, и… «Чёрт! — воскликнул Холмиков вслух, — ну почему же оно обо мне ?!»

И едва он подумал так, едва оскорбился, глупым бессмысленным бунтом взбунтовался против лежавшей перед ним на столе книги, как что-то случилось.

«Как же смела она, как же это возможно — чтобы вот так написать обо мне , о живом, вы простите, человеке, кáк же так — взять его душу, взять у него историю, выкрасть из жизни его историю, и расписать её в мельчайших подробностях? Разве возможно такое кощунство?.. Где её совесть, где честность, где сострадание? Найти ответы! Найти ответы на эти отвратительные вопросы!.. Нет, стойте, прежде всего — поверить. Поверить, всё-таки, всей душой, свыкнуться с тем, что действительно существует книга, в которой написано обо мне , в которой сделали из меня персонажа — столь бесцеремонно, бессовестно! Каково это — быть прототипом? О, я их всю жизнь изучал! Образы их в художественных произведениях, разве нет? Изучал, описывал, находил отличия, сходства, что же теперь? А теперь я сам — прототип, а вот и художественный образ — но только: где же разница между нами? Нет, тут появляется чувство, будто и нет никакой разницы, будто попросту взяли меня, целиком, как есть, и поместили на страницы книги!.. Проклятое зеркало! Я же весь отразился в нем, отразился, к чему скрывать, и хотел бы скрыть, перед собой притвориться, но ведь вижу — отразился! Ну так что же? Это ведь только одно значит… — тут Холмиков как-то замер, остановился, напряжённо обдумывая идею. — Это ведь только одно значит… Ну так что же? А вот — тогда я могу… Я ведь также могу написать о ком-то!»

Господь, насколько простой показалась ему эта мысль! Он рассмеялся весело, счастливо рассмеялся даже в первую секунду — ну, разве не знал он и прежде, разве стало ему откровением, что он может писать о других? Что люди, его окружающие, люди, которых он знает и знал, могут быть для историй, для очерков и рассказов? Разве способна литературоведа по-настоящему удивить подобная мысль?..

Но уже закружила Холмикова череда образов, закружила вихрем и затмила собой рассуждения о причинах и следствиях; он теперь видел только — один за одним, проходят перед его взором смутные тени, бледные призраки исчезнувших дней, чьи-то забытые лица из прошлого, силуэты знакомых и встреченных впервые, на секунду, посреди улицы или в общественном транспорте. Вот они все — закружились перед ним, зашептали ему что-то, возникли из пустоты — нет, из его подсознания, ну, разумеется, откуда ещё им взяться? Вот — он не придумывал их, и ни к чему ему выдумка! Тут появилась вдруг и школьная учительница физики, со злости крошащая и ломающая мел, появился дрожащий старик, упрашивающий продавщицу позволить ему занести пять рублей потом, снова — девочка на платформе, говорящая о картинах и гарелее, и что-то ещё — обозначился контур и очертания — кресло, и женщина в нем — то его бабушка, как живая, живее, чем он помнил её, а за ней появляться стал дом, и вот — сад, и пристройка, сарай небольшой, — но он ведь сгорел двадцать лет назад. Нет, он сидит посреди этого сарая, стараясь удержать выпрыгивающее из груди сердце, и зажимает в руке водяной пистолет — сейчас, чуть секунда пройдёт, раздастся шорох и скрип, и нужно быть ему наготове…

В нем всё дрожало, дрожало и волновалось, как травяное море колышется от дуновения ветра, гнётся к земле, ложится и распрямляется, и словно танцует. Они его звали — он слышал их голоса впервые за всю свою жизнь; они его звали и говорили с ним — но все хором, одновременно, так, что ничего он не мог разобрать; подождите, остановитесь, помедленнее, по очереди — ну, пожалуйста, дайте же мне вздохнуть, осознать, осмыслить! Нет — шепчут, кричат, зовут, и ни один не желает умолкнуть! Где же вы были всю мою жизнь? Почему вы ожили и пришли теперь? И чего вы ждёте, и что мне делать?.. Как, говорите, — бери бумагу, да брось рецензию?.. Что, повторите, милые, повторите, — пиши, пиши? Что же писать мне, милые, и откуда вы все явились?..