Анастасия Алейникова - Колебания

Ей захотелось поднять старые свои черновики, вспомнить изложенное в письме, словно в кратком содержании, более дательно, так, как сама она видела это более года назад.

«Начался третий курс, — стала читать Яна, — и тогда в расписании появился предмет «история английского языка». В полном составе группа присутствовала на первом сентябрьском семинаре, ожидая преподавателя.

С опозданием в пять минут в аудиторию торопливо, словно задохнувшись от бега, вошла молодая девушка. В глаза сразу же бросился сарафан — свободный, из на вид жёсткой, будто холщовой, ткани, покрытой узором крупных ярких цветов. Чёрные колготки, простые чёрные сапоги, никаких аксессуаров… Словно сарафан этот сам по себе являлся для неё украшением, к которому более ничего уже не требуется. Её каштановые волосы были убраны в маленький, небрежно зачёсанный назад невысокий хвостик, покорно лежащий между худых лопаток. На плече у неё висела светлая сумка-авоська, сквозь ткань которой виднелись очертания книг.

Она прошла к столу, поспешно и несколько смущённо извинившись за опоздание, так, словно считала это досадной, столь редкой случайностью, что и сама с трудом в неё верила. Быстрыми и немного нервными движениями она достала из сумки учебники, хрестоматию, толстую тетрадь и пенал — тряпичный, продолговатый, с изображёнными на нём бабочками и цветочками, уже сильно потрёпанный, — такой, какие бывают у девочек классе в пятом. Затем отодвинула скрипящий деревянный стул и села, раскрыв и пролистав хрестоматию.

На странице в самом начале книги был напечатан отрывок из поэмы о Беовульфе. Едва лишь она на него взглянула, как тут же, казалось, почувствовала себя уверенно, и всё её первоначальное смущение, вся неловкость совсем исчезли, и улыбка тронула её губы.

— Меня зовут Мария, — произнесла она голосом успокоенным, ровным. — Мы с вами в течение этого года будем изучать историю английского языка — начиная условно с V века и до наших дней. В прошлом году у вас в программе был готский язык… С предысторией вы, так сказать, ознакомлены. Теперь мы обратимся к периодам становления и развития собственно английского языка. Проследим изменения — от древнего — к среднеанглийскому, затем к новоанглийскому и к современности…

В её лице было что-то невыразимо очаровательное. Она совсем не была накрашена, поэтому светлые её голубые глаза, не оттенённые на бледной, тонкой коже, казались одновременно и красивыми, и совсем неброскими, теряющимися. Можно было заметить иногда, что они слегка косили, совсем чуть-чуть, и во всём лице чудилось из-за этого что-то будто неземное и мечтательное; казалось, если её накрасить, то выйдет настоящая красавица, между тем как без косметики она крайне походила на мышь. Одновременно она странно напоминала француженку. Эти две ассоциации — мышь и француженка с очаровательными, слегка косящими голубыми глазами — были настолько противоположными и несочетаемыми, но такими явными, стойкими и неизменными, что первое время совершенно сбивали с толку. На вид ей было не более двадцати пяти лет, она будто только-только окончила аспирантуру и стала преподавать. Оттого, что представилась она Марией, лишь сильнее казалось, что ей пойдёт маленькая аккуратная чёрная шляпка, распущенные и струящиеся из-под неё по плечам локоны и имя Мари. Но в то же время свободный тряпочный сарафан с яркими цветами-узорами и скромный хвостик, в который волосы были предусмотрительно убраны, чтобы не мешали работать, выдавали мышь. С первых её слов двойственность лишь усилилась: когда она заговорила о предмете, который им предстояло изучать в том семестре, глаза её тут же засветились, и во всех движениях худого лица появилась какая-то нежность, даже неловкость — будто надежда, что присутствующие оценят и полюбят предмет так же, как и она, но одновременно страх, что этого может не случиться. Было видно, что ей ещё не хватает опыта, что человека, который не почувствует той же любви к древнеанглийскому языку, она не сможет понять. Такое понимание к иным приходит иногда с опытом, с каждым следующим годом преподавания, а порой не приходит и до самого конца; тогда любовь к предмету превращается в ярость и ненависть ко всем, кто не способен её испытать.

Она вроде как извинялась за что-то — и в то же время была совершенно в себе уверена. Что-то одновременно филфаковское — книжное, тихое, скромное, как будто всегда немного стесняющееся, но и готовое вдруг обидеться и разозлиться, — и при этом что-то живое, самодостаточное, уверенное было в ней: и в голосе, и во взгляде, и во всех движениях. Мышь в ней то и дело вырывалась наружу, но полностью никогда не одолевала. Француженка показывалась лишь иногда, призрачно мелькая во всем её облике, но не являясь всё-таки истинной её сущностью. Более всего же казалось, что в современном мире ей тесно и что в нём она не чувствует себя дома; что она могла бы обрести счастье, лишь оказавшись в далёких временах викингов, у северных морей, скал и лесов, покрытых тёмно-изумрудным мхом. Ей бы быть северной принцессой, такой, об удивительной доброте которой по всей округе шла бы слава, такой, как положительные героини сказок всех народов мира. Ей бы, одетой в простое платье, ездить на лошади, кормить с рук птиц и зверей, смотреть, как плещется рыба в ручьях, помогать бедным из деревень по всему королевству. Или быть ей самой оттуда — простой деревенской девушкой, веселиться с подругами, петь песни и собирать ягоды. Долгими ветреными вечерами сидеть над морем, вдали от всех, слушая его шипение и плеск и мечтать о чём-то неизвестном никому и непонятном до конца даже ей самой. Ей жить бы среди тех народов и тех времён, самой быть бы частью легенд и мифов и носить имя Мэри.