Алексей Евстафьев - Добрые книжки

*

чёт блять все уже поняли, что блять срать надо, чёт хитрые все стали

как кто-то на работу идёт нахуй, так кому-то сразу гадить надо

кароче блядь кароч, ну вы меня поняли

*

сами блять хитрые стали, а подкупают жлобьё

пока другие работают, чтоб мне гадить

*

блять кароче блять, нужно что-то делать

бошки резать короче

*

ну а кароче если вы со мной так, то я так

это терпеть я не могу, я буду индепендентом заниматься

*

всем похуй похоже на меня, все решили насрать на меня

кароче я всё понял, всё понятно с вами

*

как же я заебато пёрну тебе под одеяло, когда ты спать будешь, накрою тебя и ты сдохнешь как фашист ебучий от передоза серной кислоты

кароче ты меня понял

!

Итак, повторюсь, мой любезный друг и читатель, время эпической романтики и умственной своеобразности осталось далеко позади, мы уже не пишем друг другу мечтательных посланий и трудночитаемых писем, заполненных хвастливыми альковными переживаниями. Мы отделываемся друг от друга печатным бормотанием в соцсетях, беспредметной болтовнёй по телефону, слегка прибулькивающей на нецензурных выражениях. Сколь же велико было удивление Алексея Николаевича, когда он обнаружил в своём покоцанном почтовом ящике странную, даже отчасти пугающую, но и вызывающую умиление, записку. Внимательно-угрюмой прописью на бумажке было выцарапано следующее:

«Здравствуйте, меня зовут Дитя Солнца, отец мой Абаддон, мать мне Тексистекатль, но вы меня не знаете. Я уже умер, и было это 20 сен 1971 года, но простым смертным мне быть не суждено. Природа во всех своих обличиях не терпит пустоты, и всякий мир не может быть исчерпываемым без нужды, и вот вместо меня родился кто-то другой. Я очень не люблю того, кто родился вместо меня, и хочу его найти, чтоб убить. Когда я его убью, и он тогда умрёт, тогда я опять рожусь и буду жив. Таково будет чудо, о котором я вам говорю, и вам с этим осознанием грядущего жить.»

Алексей Николаевич перевернул бумажку с запиской на другую сторону и обнаружил там ещё несколько полезных слов, занесённых рукой уже более лаконичной и женственной: «Павлик, сыночка, купи хлеба! Отцу денег не давай, пропьёт!» Алексей Николаевич произнёс многозначительное ага , поскольку не много Павликов имел удовольствие знать, и этот Павлик несомненно являлся хорошо известным Павликом. Алексей Николаевич решил, что такое дело нельзя пускать на самотёк, что ребёнок может заиграться в чудеса трансформации личности, получить заряд шизофрении и пуститься во все тяжкие. Ребёнка нужно было спасать.

Алексей Николаевич спустился во двор, где сразу же натолкнулся на разудалую компанию подростков, и сноровисто подхватил за ухо знакомого пацанёнка, весело гоняющего мяч. Вся прочая детвора предусмотрительно отвалила в сторонку и с затравленной неприязнью косилась на Алексея Николаевича. Вечернее июльское небо дымило отварным картофелем, мутное солнце недобро поглядывало на город, прикидываясь как бы одноглазым агарянином, высматривающим себе малых отроков для плотских утех.

— Павлуша, славный мой мальчуган, это что такое за безобразие ты мне в почтовый ящик бросил? — легонько потрепал пацанёнка за ухо Алексей Николаевич.

— Это не я. — мгновенно отрапортовал мальчик, шустро семеня ногами и пытаясь вырваться. — Это вы меня с кем-то попутали, я тут с самого утра во дворе бегаю.

— Как же не ты, если это ты? тебя ведь Павликом зовут? — несколько озадаченно спросил Алексей Николаевич.

— Меня зовут Павликом, но я могу быть не тем Павликом, который вам нужен.

— И где же может быть тот Павлик, который мне нужен?

— Это вам лучше самим поискать вашего Павлика, а мы тут с мальчиками мяч гоняем. Нам вашими пустяками заниматься некогда.

Детвора одобрительно заржала.

— Думаю, ты меня запутать хочешь, а сам написал это дурацкое письмо и перед ребятнёй похвастался, какой ты шустрый сорванец. Но я твои уловки сразу раскусил, я ещё тот хитрый бобёр!.. — приосанился Алексей Николаевич. — Сейчас я отведу тебя к твоим родителям, пускай они подумают, что с тобой делать, может быть они тебе трёпку зададут.

Почувствовав слабинку в доводах Алексея Николаевича, на защиту Павлика выступил ещё один озорник — предводитель дворовой шпаны Миха.

— Дяденька! — Миха разговаривал нагловато и активно жестикулируя, словно расставляя знаки незаслуженно забытой пунктуации. — Вы что из себя здесь дурачка строите?.. Павликов может быть сколько угодно, сейчас не те времена, чтоб стесняться детей Павликами называть. Да и всякий здесь может сказать про себя, что он Павлик , а хотя он вовсе и не Павлик , а Андрейка , либо Николаша , а сказать из баловства можно всё, что угодно.