Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

Раздался звонок, и на световом табло зажегся номер комнаты Паркера Уэлка. Фрэн поднялась и медленно пошла на вызов. Паркер должен был уйти из больницы четыре дня назад. Интересно, почему он до сих пор здесь, подумала она. Сколько еще ей придется разговаривать с ним, ухаживать за ним, выполнять его поручения и, вообще, быть внимательной к нему, отгоняя мысль о том, что привело его сюда.

Паркер попросил подкладное судно.

— Вы можете вставать, — сказала она ему. — Вы же знаете, где находится ванная комната.

— Я плохо себя чувствую, — заупрямился Паркер.

— Вы можете вставать, Паркер.

— Я плачу за то, чтобы мне подавали судно в постель, и я имею право это требовать.

— Хорошо, — вздохнула Фрэн и достала судно. Она положила его под простыню, стараясь не дотрагиваться до тела Паркера. — Я сейчас вернусь, — сказала она. Но он не позволил ей уйти, и Фрэн слушала звенящий звук, уставившись в окно, за которым занимался рассвет, и думала о том, почему она вообще старается понять Паркера Уэлка. Теперь она даже не злилась на него, скорее сочувствовала этому уродливому, избитому, в общем-то несчастному человеку, которому трудно было добраться до ванной. Фрэн взяла судно, осторожно накрыла отверстие белой салфеткой и сказала: «Завтрак будет готов через несколько минут…»

— Томатный сок, — оборвал ее Паркер. — Апельсиновый мне до смерти надоел. Кстати, сегодня я сваливаю отсюда.

— Хорошо, я буду иметь это в виду.

— Фрэн…

— Томатный сок.

— Мы так и не поговорили о той ночи, Фрэн. Ты знаешь, Гай…

— Он сжег фотографии, — сказала Фрэн.

Паркер искоса взглянул на нее. Его поросячьи глазки, которые были почти не видны из-за наложенной на нос повязки, остановились на теплом металлическом судне, которое она осторожно держала обеими руками. Он съежился от внезапного отвращения:

— Убери это отсюда к чертовой матери! — И когда она уже шла к двери, спросил: — Ты уверена?

— Да. Забудь об этом, Паркер. Умоляю — забудь и оставь меня в покое! — Она пошла по коридору к ванной комнате, где, отвернувшись, освободила судно.

Когда Фрэн вернулась к своему столу, было шесть часов. За окном стало немного светлее, и она вспомнила, что сейчас, перед уходом с дежурства, как раз время делать Лэрри укол. Она зашла в подсобку, сняла с полки склянку, осторожно набрала в шприц четверть грана морфия и, держа шприц перед собой, пошла по зеленому линолеуму коридора в комнату 2«Б».

Лэрри крепко спал. Она бережно взяла его исхудавшую руку и воткнула в нее иглу. Потом очень осторожно отпустила руку и мимоходом подумала, что она холодная. Пальцы Фрэн скользнули к запястью: пульса не было. С минуту она стояла неподвижно, глядя на его лицо, потом сунула руку ему под пижаму и положила ее на впалую грудь, после чего резко вскочила и пошла к телефону.

Доктор Келси сказал, что сейчас придет. Фрэн ждала, сидя за столом, рассеянно глядя на зеленый журнал. Она подумала, что все, в общем-то, к лучшему. И вспомнила осунувшееся от бессонницы лицо Гая с какими-то безумными, покрасневшими глазами, когда он несколько часов назад заходил к Лэрри. Она была несправедлива к нему тогда, в гостинице «Линкольн». Она ужасно себя вела и теперь жалела об этом. Ну, конечно, он имел право дотрагиваться до руки миссис Макфай. Одному Богу ведомо, как он намучился с этой женщиной — носился с ней, утешал ее, будучи уверенным в том, что Лэрри обречен. Да, она была глубоко неправа. Она должна была понять, что он истощен эмоционально, что у него просто нет ни времени, ни сил для любви — к ней или к кому бы то ни было. Она предложила ему себя — это была ее собственная идея, Гай тут совершенно ни при чем, и теперь она уже жалела, что сделала это, но в то же время была и рада, хотя и стыдилась своего поступка.

«Не знаю, — подумала Фрэн. — Ничего не знаю». Она обхватила голову руками, облокотившись на зеленый журнал. Все смешалось у нее в голове, было даже ощущение какой-то нереальности — начиная с мотеля «Робинз нест», да, именно с того момента, когда Гай увидел ее с Бертом. Потом Берт застал ее с Паркером и узнал обо всем — все смешалось у нее в голове, и она заметалась, стараясь быть справедливой, честной, хорошей к тем, кто заслуживает такого отношения, и жестокой — к дурным людям. Но последнее давалось ей с трудом. «Не знаю. Просто не знаю». Ей хотелось плакать. Лэрри умер, и это почему-то повергло ее в глубокую печаль, ничего общего не имеющую с тем облегчением, которое она испытала как медсестра, трезво оценивающая ситуацию. Уткнувшись в ладони, она зарыдала — в таком виде и застал ее доктор Келси, вышедший из лифта.