Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

— Вот только оно не произойдет, — сказала Фрэн улыбаясь и вышла на темную улицу. Когда она шла по дорожке, покрытой гравием, к больнице подъехала машина. Сначала она увидела Гая, потом с другой стороны из машины вышла миссис Макфай. По одежде было видно, что они катались на лодке.

Гай кивнул:

— Добрый вечер, Фрэн.

— Здравствуйте, доктор… Добрый вечер, миссис Макфай.

— Как Лэрри? — спросил Гай.

— Прекрасно… Когда я сдавала дежурство.

— Ну, тогда… — Он заговорил с миссис Макфай, и они направились к зданию.

Фрэн медленно шла к центру города. Под ногами у нее шуршали сухие листья, и она вспоминала, как шла когда-то по сухой листве в другом городе, далеко на западе. Она спрашивала себя, почему так бывает: когда человек открыт, добр и готов помочь, когда он не лицемерит, а искренен в своих словах и поступках, он обязательно попадает в беду, и никто его не понимает. Хотя Гай Монфорд понял бы, если бы захотел ее выслушать. Но для Гая она — только медсестра Фрэн Уолкер, умелая, терпеливая, любимица стариков и детей, глупая девчонка, которая спит с Бертом Мосли, и ему нет никакого дела до того, как она проводит свое свободное время.

Однажды она каталась с Гаем на яхте. Это было прошлым летом. Она долго умоляла его об этом. И, наконец, он уступил — видит Бог, она делала все, чтобы он обратил на нее внимание. Старалась быть веселой и остроумной, ловко расстегнула блузку почти до пояса, чтобы продемонстрировать чудесную высокую грудь; Гай не остался равнодушным — еще бы! — но и внимания особого тоже не обратил, как и потом, в этом ужасном мотеле «Робинз нест», когда он осматривал ее бок. Он даже умудрился тогда каким-то непонятным образом отвергнуть ее, не задев ее самолюбия, так что она с большим смущением застегивала блузку, чем расстегивала ее.

Бедный!.. Бедный Гай… друг юности умирает здесь, в больнице, да еще надо утешать этого ненормального Сэма Макфая и без конца лгать жене Лэрри. Кстати, очень приятная женщина, может, только излишне худая. Но, как все южанки, сдержанна, не то, что она, Фрэн, — душа нараспашку. Ей было очень жаль Гая. Представься удобный случай, она бы доказала ему свою преданность, он бы узнал, что такое любовь настоящей женщины.

Но какой смысл думать об этом?! В досаде Фрэн пнула мертвую листву и вдруг заметила, что ей осталось идти всего два квартала. Она замедлила шаги, потом на мгновение замерла на тротуаре, почувствовав, как мурашки забегали у нее по спине. Стараясь взять себя в руки, повторяя, что ей нечего бояться Паркера Уэлка, она двинулась дальше, неожиданно пожалев, что не рассказала обо всем Берту. Конечно, он был бы в бешенстве, зато ей не пришлось бы идти сейчас к неумолимо приближающейся редакции «Кроникл».

Однако она ничего не рассказала Берту. Он устроил бы, без всяких на то оснований, сцену ревности: начал бы обличать Паркера, может быть, даже избил его, потом Паркер напечатал бы очерк о чете Брискин, разумеется, с настоящими именами, и они были бы бессильны что-либо изменить. Абсолютно бессильны. Поэтому пусть уж будет, как есть. В некотором смысле она чувствовала себя мученицей, принимающей страдания не только за себя, но и за Берта. Ее вновь охватило теплое материнское чувство — она испытывала его даже тогда, когда они занимались любовью. И опять подумала, что, возможно, когда-нибудь согласится выйти за него замуж, поможет сделать карьеру и научит быть в постели абсолютно свободным и раскованным, чтобы действительно наслаждаться сексом. Такие мысли утешали и скрашивали ее путь по безлюдной улице в этот воскресный вечер.

Шторы на стеклянном фасаде редакции «Кроникл» были опущены. Дверь заперта. Фрэн глубоко вздохнула и тихо постучала. Через некоторое время дверь открылась. На пороге в одной рубашке стоял Паркер. Пропустив ее вперед, он торопливо щелкнул замком.

— Фрэн… я рад, что ты пришла, Фрэн… — Он нервничал, чувствовал себя неловко и старательно делал вид, что она пришла сюда по своей воле.

Она бросила:

— Прекрати, Паркер.

Он осекся, а потом сказал сразу охрипшим голосом:

— Шлюха! Грязная шлюха!

Она засмеялась, а он шагнул к ней и занес руку как будто для удара. Ударить, однако, не посмел. Лысина у него вспотела, усы зашевелились, а глаза стали маленькими, как у поросенка. Он медленно опустил руку, отвернулся и посмотрел на тусклую лампу, которая горела в глубине помещения.

— Спишь с адвокатишкой, — пробормотал он. — Важная птица… большо-о-ой человек — не доплюнешь…