Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

Хозяин ресторана сказал: — Говорил же я вчера, что будет буря. — Потом добавил: — Сегодня похлебка погуще.

— Спасибо, но мне пора в путь.

— Но не в такую же погоду.

— Мне надо в Нантукки.

— А ты, парень, часом, не свихнулся?

— Может быть. Не знаю. Может быть.

Он сошел с ума? Может быть. Сошел с ума, думал он, подгребая в шлюпке к стоящей на якоре «Джулии». Он поднял грот и штормовой кливер, чтобы они не слишком сильно били о мачту, запустил мотор и стал осторожно пробираться к буйку. У буйка повернул и пошел левым галсом, потом повернул еще и все время, не выключая мотора, старался вести яхту на ветре, пока не пересек гавань. Он выключил мотор и пошел правым галсом. Яхта дала сильный крен, но, когда он ослабил грот, она выровнялась снова и двигалась теперь медленнее, зато точно по курсу. Нисколько не хуже прочих, размышлял Гай, его степенная старушка с носом быстроходной яхты и тяжелым килем, хотя и не слишком поворотлива, что, впрочем, не удивительно при ее габаритах: тридцать два фута в длину и целых восемь в ширину. Ничего, решил он, выдюжит.

Обжигающе холодная водяная пыль стегала его по лицу. Она застывала ледяной коркой на бровях, а на такелаже наледь становилась просто опасной. Гай не чувствовал холода. Он думал о том, что Джон Треливен приехал в Нантукки только вчера и сразу же написал в Ист-Нортон. Наверное, письмо от Мар уже ждало Джона. Или сама Мар… Да, да, Мар сейчас именно там — в Нантукки, там — за этими высокими волнами, за этими летящими в лицо солеными брызгами. Да, она там… Он знает это. Он не сомневается ни капли. Она его ждет. Тогда почему так щемит сердце? Что-то случилось. Что же? Не думать об этом. Она его ждет. Все остальное не имеет значения. Она его ждет. И пусть себе дует ветер… пусть вздымаются к небу волны и вода превращается в лед. Он плывет к Мар… к Мар. Среди рева волн, среди дикого завывания ветра он видел перед собой лицо Мар, и ничто, никакой шторм, никакие преграды на свете не могли теперь остановить его — он смеялся в лицо стихии, он мчался навстречу судьбе.

В маленькое оконце пристройки ветхого домика доктор Джон Треливен видел мигающий маяк на мысе Санкати, а вокруг него, снизу и сверху, белую пену зимних волн, разбивающихся вдребезги в темноте Сконсет-Бич. Под крышей завывал ветер, а стекла окон дребезжали так, что грозили вот-вот вылететь.

Он спустился по лесенке в гостиную, обставленную мебелью красного дерева, но с обшарпанными стенами, где сидела Фрэнсис и читала исторический роман при свете спермацетовой лампы. Она оторвалась от книги и взглянула на него — симпатичная, с каштановыми волосами, добродушная Фрэнсис, посвятившая всю свою замужнюю жизнь ему и его прихожанам. Нет, конечно, ему грех жаловаться на жену. И не ее вина, что они бездетны. Она всегда мечтала о ребенке, как, впрочем, и он сам. Возможно поэтому, он и встал на сторону миссис Маргрет Макфай. Она тоже всегда хотела родить ребенка. И хотя доктор Треливен не мог не осудить обстоятельств, в которых произошло зачатие, он, по крайней мере, понимал эту женщину.

Фрэнсис сказала:

— Возьми себя в руки.

— Ты не понимаешь…

— О, я все прекрасно понимаю. — Она всегда говорила это ему и всем, кто, доверяя ей свои горести, искал у нее утешения. «Конечно, я понимаю», — хотя это вовсе не соответствовало истине, ведь даже душа ее собственного мужа была для нее загадкой. Он всегда был очень либеральным и земным человеком. Он полагал, что, не совершая ничего предосудительного, оскорбляющего церковь или его прихожан, и никогда не изменяя собственным убеждениям, имеет полное право жить, как ему хочется. Он любил плавать и удить рыбу; обожал покер, борьбу, бейсбол и комиксы. Вернее, так было до женитьбы. Фрэнсис почему-то считала, что любые развлечения для священника табу. Во время их медового месяца она даже устроила небольшой скандал по поводу его необузданного темперамента и тут же, по горячим следам, поставила ему жесткое условие. Отныне они должны были заниматься любовью только по вторникам, четвергам и субботам, дабы не выходить за рамки приличия (хотя она и до сих пор смутно себе представляла, что в супружестве означает «приличие»). Но все это было двенадцать лет назад, когда они только что поженились. Теперь же о любви по субботам не было даже разговору, и Джон был уверен, что за субботой, не сегодня-завтра, последует вторник, так как по вторникам он возвращался из церкви поздно и, когда заходил в спальню, Фрэнсис обычно спала, как убитая, и, конечно же, не желала, чтобы ее беспокоили по пустякам.