Хан Ган - Человеческие поступки [litres]

Словно разучившись понимать родной язык, ты молча наблюдала за движением губ Сонхи.

– Ты говорила, четыре года жила в Кванчжу. Город-то небольшой, и неужели вы ни разу случайно не встретились?

Ты не могла ответить сразу. Даже не могла как следует вспомнить лицо Чонми. С большим трудом удалось что-то откопать в памяти. Какие-то фрагменты, связанные с ней, то появлялись, то исчезали. Белая кожа. Частые мелкие передние зубы. «Я хочу стать врачом». Твои туфли, полученные в больнице от подруги по цеху, чье имя сейчас даже не вспомнить, и ее рассказ о том, как Чонми собрала всю обувь арестованных девушек и отнесла в офис Союза рабочих. Это все, что вспомнилось.

Я снова поехала в тот город, чтобы умереть.

После освобождения из тюрьмы какое-то время я жила у старшего брата, но не смогла вынести проверок полицейских, два раза в неделю приходивших в дом.

Это было в начале февраля, ночью. Я надела самую чистую одежду, что имелась у меня, сложила вещи в сумку и села в междугородний автобус.

На первый взгляд город выглядел как прежде. Однако я почувствовала, что все изменилось. На фасаде главного административного здания Управления провинции остались следы от пуль. Лица прохожих, одетых во все темное, были перекошены, как будто на них отпечатался четкий шрам. Я шла, касаясь их плечом. Голода не чувствовала. Горло не пересохло, ноги не замерзли. Мне казалось, я смогу ходить по улицам, пока не закончится день, пока первые лучи солнца не известят о начале следующего дня.

Но на улице Кымнам я увидела тебя, Тонхо.

Это было в ту минуту, когда я рассматривала фотографии, которые только что развесили студенты на внешней стене Католического центра.

В любой момент могли появиться полицейские. Возможно, именно тогда кто-то следил за мной. Я быстро сорвала эту фотографию. Скрутила в трубочку, зажала в руке и зашагала дальше. Пересекла главную дорогу, свернула в переулок и долго шла по нему. Показалась вывеска музыкального кафе, которого раньше здесь не было. Тяжело дыша, поднялась по лестнице на пятый этаж, выбрала место в углу дальней комнаты, похожей на пещеру, заказала кофе. Ждала, боясь шелохнуться, когда официантка принесет кофе. Определенно, в этом заведении громко играла музыка, но я ничего не слышала, словно меня опустили на дно глубокого моря. Наконец, оставшись совсем одна, я развернула фотографию.

Ты лежал во внутреннем дворе Управления провинции. От выстрела ты упал, раскинув руки и ноги в разные стороны. Лицо и грудь были направлены в небо, а колени упирались в землю. Эта изогнутая поза говорила о том, какую боль ты испытал в последние мгновения своей жизни.

Не было сил вздохнуть.

Не было сил что-то сказать.

Значит, тем летом ты был мертв. Когда мое тело бесконечно кровоточило, твое тело беспощадно гнило в земле.

В этот миг ты спас меня. За секунды заставил мою кровь закипеть, заставил жить. Силой боли, разрывающей сердце, силой гнева.

Рядом с главным корпусом больницы перед въездом на автомобильную стоянку находится пост охраны. Ты смотришь на лицо старого охранника, спящего с открытым ртом, упершись затылком в спинку вращающегося стула. Под стрехой будки висит тусклая лампа. На цементном полу, отражающем свет, валяются дохлые мухи. Скоро рассветет. Постепенно небо просветлеет, и жаркие лучи августовского солнца начнут палить с высоты. Все, что имело жизнь и потеряло ее, быстро сгниет. На каждой улице будет разноситься вонь от вынесенного из квартир мусора.

Ты вспоминаешь давний тихий разговор между Тонхо и Ынсук. Тонхо спросил, почему трупы накрывают национальным флагом, почему поют государственный гимн. Что ответила Ынсук, ты не помнишь.

А что бы ты ответила ему сейчас? Тела пришлось обернуть флагом, чтобы хоть как-то показать, что они не куски пушечного мяса. Поэтому люди и молились отчаянно, и пели гимн страны.

С того лета прошло уже больше двадцати лет. «Красные суки, вас всех надо вырубить под корень». Оставив позади то время, когда вместе с грязным матом на твое тело выливали воду, ты дожила до сегодняшнего дня. Пути назад, в ту жизнь до того лета, уже нет. Способа вернуться в прежний мир без жестоких убийств, без пыток, нет.

Не знаю, чьи шаги раздаются у двери.

Не знаю и того, шаги ли это всегда одного и того же человека или каждый раз другого.