Хан Ган - Человеческие поступки [litres]

Внутри реанимационного отделения – с твоего места видна только его часть – по-прежнему светло, как ясным днем. Слышен чей-то стон, не разобрать, то ли ребенка, то ли молодой женщины. Голоса мужчины и женщины средних лет, очевидно, родственников больной, становятся громче. Промелькнул профиль медсестры, бегущей, стуча каблуками.

Ты закидываешь на плечо рюкзак, встаешь и направляешься к выходу. Две машины скорой помощи, стоящие с выключенным мотором, как будто съежились, принимая на себя холодный свет. Ветер уже прохладный. Жара, наконец, спала.

Прошагав немного по пустынной асфальтовой дороге, ведущей вниз, ты сворачиваешь на газон, где ходить запрещено. Пройдя его по диагонали, идешь в сторону главного здания больницы. В очень густой влажной траве промокли лодыжки, не прикрытые короткими носками. Ты вдыхаешь запах земли, усилившийся перед дождем. Вот-вот с неба упадут первые капли. Вдруг в воображении возникают лица двух девушек, лежащих рядом посреди газона, накрытые плакатом. Вот они поднимают головы со взлохмаченными волосами, откидывают плакат, медленно встают и, легко ступая по траве, уходят. Горло пересохло. Час назад почистила зубы, но во рту ощущается горечь. Ты идешь, шаг за шагом, и тебе кажется, что твои ноги наступают не на землю, поросшую темной густой травой, а на мелкие осколки стекла.

После той ночи я уже не вешаю на дверную ручку мокрое полотенце.

Однако до самых последних дней зимы и после прихода весны, когда не нужно увлажнять воздух, возле двери раздавался этот звук.

И до сих пор бывает, что в тот миг, когда ты собираешься выйти из сна – как это ни удивительно – спокойного, без кошмаров, в тот самый миг раздается этот звук.

В такие мгновения я поднимаю дрожащие веки, направленные в темноту.

Кто это?

Кто это идет?

Кто идет сюда такими легкими шагами?

На всех домах были опущены жалюзи.

Все окна были закрыты и завешаны шторами.

Сверху на эту темную улицу, на маленький грузовик, в котором ехала ты, смотрела луна, похожая на заледеневший зрачок.

Призывали людей выйти на площадь в основном женщины. Когда они совершенно выбились из сил и признались, что охрипли и больше не могут говорить, ты около сорока минут не выпускала из рук микрофон. «Люди, зажгите свет!», – говорила ты, обращаясь к темным окнам, к переулкам, где не было видно даже тени человека. «Ради всего святого, люди, зажгите свет, хотя бы зажгите свет!»

Военные позволили грузовику разъезжать по городу всю ночь, потому что не хотели раскрывать маршруты передвижения своих войск. Об этом ты узнала позже. Перед самым рассветом всех арестовали, после чего девушек увели в камеры полицейского отделения Квансана, а юношу, сидевшего за рулем, – в Военную академию. При тебе было оружие, поэтому тебя отделили от студенток, передали в специальный отряд охраны общественной безопасности.

Там тебя не называли по имени, там ты была «красноперой». Ведь ты в прошлом работала на фабрике и участвовала в рабочем движении. Чтобы завершить сценарий, по которому ты получила шпионское задание и три года скрывалась в провинциальном городе, работая швеей в мастерской при магазине европейской одежды, они каждый день укладывали тебя на стол в комнате для допросов. «Грязная красноперая сука! Как бы ты ни орала, сюда никто не прибежит». Комната освещалась мелко дрожащей флуоресцентной лампой. Под этой обычной яркой лампой они не прекращали свои пытки до тех пор, пока ты не теряла сознание от потери крови.

С Сонхи ты встретилась через год после выхода из тюрьмы. Обратившись в Промышленную миссионерскую организацию и Христианскую академию, ты узнала, где она живет, и вы встретились в районе Куро в ресторане, где подают лапшу. Услышав все, что с тобой произошло, она, удивленная, помотала головой.

– Я даже во сне не могла бы представить тебя в тюрьме. Думала, ты где-то живешь тихо и спокойно.

Сонхи, несколько лет то скрывавшуюся от полиции, то периодически сидевшую в тюрьме, трудно было узнать: она похудела так, что впали щеки. Ей исполнилось двадцать шесть лет, но выглядела она старше лет на десять. Некоторое время вы молча сидели, глядя на белый пар, поднимающийся над мисками с остывающей лапшой.

– Чонми той весной пропала без вести. Ты знала об этом?

Теперь уже ты помотала головой.

– Я слышала, она некоторое время помогала Союзу рабочих. А когда увидела, каково приходится тем, кто попал в черный список, должно быть, забеспокоилась, потому что не стала ждать увольнения и ушла сама. После этого о ней ничего не было слышно… О том, что Чонми пропала, я сама недавно узнала от женщины, которая вместе с ней работала на текстильной фабрике в Кванчжу и ходила в вечернюю школу.