Мо Янь - Лягушки

Вся жизнь Чэнь Би – трагедия, которой поистине нет равных. Мне кажется, нет никакой разницы между тем, как и где он представляет в этом трактирчике «Дон Кихот» почившую знаменитость или придуманного чудака, и швейцаром-карликом знаменитого пекинского дансинг-холла «Тяньтан» или привратником-великаном банного центра «Шуйляньдун» в Гуанчжоу. Ведь все они торгуют своим телом. У карлика это его малый рост, у великана – большой, а в случае Чэнь Би – его большой нос. И у всех у них положение незавидное.

В тот вечер, сенсей, я узнал Чэнь Би с первого взгляда, хотя не видел его почти двадцать лет. Но я мог бы узнать его хоть через сто лет, в совсем других краях. Думаю, одновременно и он узнал нас. На самом деле друзьям детства и не нужно видеть, они могут несомненно определить друг друга и на слух, и по вздоху, и по чиху.

Подойти к нему или нет? Или попросту пригласить поужинать с нами… Мы со Львенком не могли решить, как быть. По выражению лица, как бы не замечающему ничего вокруг, по тому, как он сидел, уставившись на голову оленя на стене, я понял, что и он не знает, подойти к нам или нет. В памяти одно за другим всплывали обстоятельства того вечера в день проводов бога домашнего очага, когда он пришел в наш дом с Чэнь Эр с требованием отдать ему Чэнь Мэй. Тогда он был крепкого телосложения, в негнущейся куртке из свиной кожи, и замахнулся ступкой, в которой толкут чеснок, чтобы бросить ее в котел, где варились пельмени нашей семьи. Он тяжело дышал, раздраженный и вспыльчивый, как разъяренный медведь. После этого мы его больше не видели. Думаю, когда мы вспоминали о прошлом, он тоже вспоминал об этом и вздыхал от тяжелых переживаний так же, как и мы. На самом деле никакой ненависти мы к нему не испытывали, к его несчастьям относились с глубоким сочувствием и сразу подойти к нему не могли в основном потому, что в одночасье было не решить, как нужно себя вести. Ведь, вне всякого сомнения, мы «замутили», как у нас здесь принято выражаться, живем получше, чем он. А тем, кто живет неплохо, вообще-то очень тяжело держать себя в должных рамках при встрече с друзьями, которые живут не так хорошо.

Сенсей, я курю, есть у меня такая вредная привычка. В Европе, Америке и у вас в Японии на курение наложены многочисленные ограничения, из-за которых курильщик чувствует себя вульгарным и невоспитанным. Но у нас здесь таких ограничений пока не видать. Я достал пачку, вытащил сигарету, чиркнул спичкой и закурил. Мне нравится запах селитры, расходящийся вокруг, когда зажигаешь спичку. В тот день, сенсей, я курил «Золотой терем», известная местная марка, довольно дорогие. Говорят, двести юаней пачка, то есть десять юаней сигарета. Один цзинь пшеницы продают всего за восемь цзяо, то есть двенадцать с половиной цзиней можно поменять на одну сигарету «Золотой терем». Из двенадцати с половиной цзиней пшеницы можно испечь пятнадцать цзиней хлеба, обеспечить потребности одного человека дней на десять, а сигаретой «Золотой терем» затянулся несколько раз – и всё. Упаковка у этих сигарет воистину роскошная, вызывает у меня ассоциации с храмом Кинкакудзи у вас в Киото, уж не знаю, не этот ли храм вдохновил дизайнера этих сигарет. Знаю лишь, что мой отец с глубоким отвращением узнал, что я курю эти сигареты, но бросил лишь одну холодную фразу: «Скверное это дело!». Я тут же стал объяснять, что я не сам покупал их, что это мне подарили. Но отец отреагировал с еще большим презрением: «Тем более скверное дело». Я очень сожалел, что сказал ему, сколько они стоят, это выявило, насколько я неглубок и тщеславен. По сути дела, нет никакой разницы между мной и этими нуворишами, что кичатся знаменитыми брендами и молодыми женами. Но не могу же я выбросить такие дорогие сигареты лишь оттого, что отец раскритиковал меня. Ну выброшу я их, не получится ли, что к скверному делу прибавится еще одно? Зажженная сигарета добавила особого, пьянящего аромата. Тело Чэнь Би потеряло устойчивость, он звонко чихнул несколько раз подряд, его взгляд тоже стал понемногу перемещаться от головы оленя, сначала нерешительный, робкий, колеблющийся, а потом, сочетая поток самых разных чувств – и жадность, и страстную устремленность, даже в какой-то степени озлобленность, – устремился в нашу сторону.

Этот человек, сенсей, в конце концов встал и, таща свою саблю, как палку, и прихрамывая, подковылял к нам. Освещение в трактирчике не очень яркое, но разглядеть его лицо позволяло. Оно отражало такое смешение разнородных чувств, что трудно точно описать словами. Взгляд устремлен то ли прямо на меня, то ли непосредственно на струящийся у меня из рта дым, сразу и не определишь. Я торопливо поднялся, с шумом отодвинув стул. Львенок тоже встала.