Александр Ступин - Чёртовы свечи

Но бывало и по-другому, когда сами вороны становились добычей. То под машину проезжающую попадут, то, копаясь в земле, проворонят какого-нибудь хищника: лисицу или кошку. Каркает, каркает вот такая и накаркает себе беду.

Издалека все жители этого царства были похожи друг на друга, но это только на первый взгляд. На самом деле они отличались и по виду, и по характеру.

Одни выглядели более упитанными, глаже других. Они реже орали, всё больше крутили головами, где бы что стащить, принести к себе в гнездо. Гнёзда строили не где придётся, а в местах, где ветер потише и солнца побольше.

Другие были поголосистее, правда, пёрышки у них были всегда порастрёпанней и вид скандально-худощавый. Жили они не такой сытой жизнью, как первые, зато поинтереснее: встревали во все ссоры, любили стайные полёты, когда, как по команде, поднималась вся воронья стая над верхушками тополей, разворачивалась боевым порядком и с криками «Ка-арр!» неслась по небу грозной силой. Дух захватывало у них от этого зрелища, в горле — ком, на глазах — слезы. Наша сила!

И как в любом обществе: птиц ли, животных ли, людей, в вороньей стае попадались «белые» вороны.

Наш воронёнок имел окрас обычный, чёрный, может, слегка лишь отличающийся оттенком сине-чёрного от других, но был он не от мира сего, что ли. Хилый, слабый на крыло, без нахального блеска в глазах. Поначалу он вовсю старался не отстать от братьев-сестёр. Сидел в гнезде, пищал и пытался перехватить пищу у других, но у него это получалось хуже.

Все следили за полётами родителей, чтобы успеть захватить кусочек чего-нибудь съедобного и отправить в свой постоянно требующий желудок, а воронёнок смотрел на облака и оставался часто голодным. Оттого его братья-сёстры росли и крепли быстрее, а он оставался хиленьким и слабеньким.

Когда же настало время вылететь из гнезда, то он, к всеобщему смеху, просто вывалился и, цепляясь за ветки, шлёпнулся в заросли боярышника, да там и остался навсегда. И поэтому, когда стая поднималась над тополями по тревоге или просто поразмять крылья, в зарослях боярышника некоторое время трепыхалось его жалкое тельце, в конце концов он выпутывался и, отдуваясь, то ли перелетал, то ли перепрыгивал с ветки на ветку, добираясь до верхушек тополей, чтобы присоединиться к сородичам, но те уже возвращались к своим гнёздам.

Вначале над ним потешались и даже стукали его несильно клювом по голове. Дескать, в кого ты такой уродился, в воробья какого-то. А потом и вовсе перестали обращать внимание. Так, для поднятия настроения, долбанут его клювом, а он упадёт в свои заросли, и оттуда несётся обиженное «Хар-р, кла-р-р» вместо звонкого и громкого «Ка-а-арр!». Все хохочут, в смысле каркают.

Но так было лишь в редкие минуты ничегонеделания. Обычно же дел было много: весной вить гнёзда, чтобы в этих гнёздах откладывать яйца, а потом согревать их своим теплом и терпеливо дожидаться появления птенцов…

У воронёнка любимой так и не появилось. Он тоже хотел бы устроить гнездо, чтобы там появились маленькие птенчики, но ни одна даже самая захудалая ворона не глядела в его сторону. «С ним же не воронята родятся, а воробьишки», — хихикали они.

Воронёнок не обижался на усмешки собратьев. Он выходил из тополиной рощи, прогуливался по полю, собирая червячков, а потом, подпрыгивая, взлетал и, не торопясь, летел низко над землёй, словно боялся упасть, потом нехотя поднимался всё повыше и планировал, используя силу встречных воздушных потоков. Так проходили его дни.

Но ему очень хотелось найти себе друга. Сильного, понимающего, который бы не смеялся над его маленькими размерами, над слабым крылом. Бывало, он залетал подальше от родной рощи и искал.

Так он познакомился с большой птицей, которая летела очень высоко в небе и была такой же одинокой, как и он. Воронёнок не стал спрашивать разрешения лететь рядом. Он просто летел, правда, намного ниже этой птицы, но сердце его переполняло прекрасное чувство какого-то душевного родства. Он стал сопровождать эту прекрасную птицу каждое утро и летел за ней, насколько хватало его сил, а потом, немного передохнув, возвращался домой.

Жизнь его стала приобретать некий смысл. Он уже не так боязливо спускался к своему дому под ветками боярки, и собратья не так раздражали его своими мелкими ссорами, пустыми разговорами и смешками. Заметили перемену в нём и его соседи.

— Посмотрите-ка, наш заморыш… Приосанился… Кар-кар…

— Воробьиху в подружки себе нашёл… Кар-кар…