Драматург шел навстречу женщине по-восточному красивой, как будто нарисованной внешности. За руку она вела девочку с пронзительно голубыми глазами. Драматург подхватил и поцеловал девочку. Женщина взяла его под руку. Они сели в машину. Когда машина поравнялась со мной, женщина коротко улыбнулась, а длинный кивнул из-за руля.
“С легким паром”, – ответил я одними губами и перевел взгляд на заднее сиденье. Но девочка смотрела в окно и словно не замечала ни меня, ни снега, ни города, которой её окружает.
22. Новая история Красной планеты
Рассказывает Драматург
Время бежит, и я почти не слышу тебя, любовь моя. Голос сливается с шумом дождя или это трещат цикады? Так или иначе, твой голос тонет, тонет, тонет… Время окаменевает в форме галактик и хранит все, что разбилось. Моего веселого Будду, например, или твою голубую чашку. За горизонтом событий можно воскресить даже человека, но узнает ли он меня? Из лишних билетиков, которые скопились в моем кармане, можно набрать целый зал зрителей. Пусть они сами пририсуют глаза дракону, я готов сесть ему на спину. Мы огибаем море, перелетаем реки, пересекаем пустыню и приземляемся в Китае. Пространство за спиной сворачивается, сады на его вазе зацветают голубыми шанхайскими молниями. Когда мы, наконец, встречаемся, когда, любовь моя, я вижу твои глаза – ты первым делом осматриваешь мои руки. Кожа покрыта красными клеймами, искусный художник! И так далее, так далее… Потом гастроли закончились и ты ненадолго уехала к родственникам. Я остался в городе и ждал тебя в одной из капсул восточного экспресса. Я писал тебе письма. Здесь полчища тараканов, рассказывал я, а из кондиционера пахнет карри, это готовит индус, он возит из Шанхая в Мумбай китайские телефоны. Единственное окно в моем номере выходит в стену. В щель между стенами я уронил очки, когда пытался разглядеть дно. Среди рубашек и презервативов, пакетов из-под чипсов и стирального порошка, пустых сигаретных пачек, окурков и проездных – мои очки тоже будут ждать воскрешения вещей из мертвых.
Я заканчиваю письмо, спускаюсь в подземку и начинаю новое. Представь, что по тоннелю вместе с поездом летят валькирии. Они заглядывают в окна и предлагают капли от насморка и зубную пасту. Потом толпа выносит меня на поверхность. Что бы я хотел? Любви, да и жарко – отвечаю этому типу (видела бы ты его лицо, настоящий индеец). Любви? Нет ничего проще, отвечает он. Иди за мной. Его зовут Дандан, он из Урумчи. Дом, в котором он живет, настолько тесный, что невозможно разойтись на лестнице. Вот в этой квартирке маленькая женщина чистит на корточках овощи, а на втором этаже идет игра в кости. Мы поднимаемся под самую крышу этого кукольного дома. Под койкой, затянутой солдатским одеялом, у Дандана спрятана целая коробка. Он заваривает чай и протягивает мне сухую тыкву. Я щелкаю зажигалкой, и постепенно мои ноги переносятся в облака. Пар, пар, пар. Сначала робко, а потом все настойчивее из коробки высовываются руки. Они высовываются из дырок, проделанных в крышке, и ловят бабочек, которые летают над коробкой. Хватают, утаскивают. Но бабочки вылетают, и руки снова пытаются поймать их. Что-то мешает им покинуть коробку и переловить всех бабочек, но что? Ведь никакого тела у них нет, это уж точно. И хотя я не понимаю ни слова из того, о чем говорит Дандан, – я все равно рассказываю свою историю. Моя жена – китаянка, говорю я. Она родилась в России, но предки у нее родом (тут я называю провинцию, куда ты уехала). Она сейчас там как раз, говорю я. А узнала она об этом из анализа. Сейчас можно сделать генетический анализ, и недорого. Но речь не об этом, продолжаю я. Потому что этот анализ потом сделали мне, и обнаружили тот же ген. Выходило, Дандан, что мы с женой родом чуть ли не из одной китайской деревни. Шанс на миллион, познакомились-то мы случайно и поженились по большой любви, которая внезапно охватила нас. Вот я и спрашиваю, друг мой, – где ж здесь любовь?
Индеец молча улыбается, а потом растопыривает пальцы. Пять, показывает он – у меня в Урумчи пять детей. Ну вот, смеюсь я – хотя бы в чем-то наступила ясность. Дети. Дандан тоже смеется, а потом снимает с телевизора доску. Сыграем, спрашивает, в кости? Мой пращур, продолжаю я, был купцом и ходил на Дальний Восток. Вот я и думаю, не привез ли он оттуда жену-китаянку? Откуда-то этот ген во мне взялся? Дандан ставит доску на табурет и качает головой. Но речь, говорю я все тише, не об этом. А о том, что напрасно, выходит, мы мечемся. Зря эту самую любовь ищем. Потому что это не любовь толкает нас друг к другу, а кровь. Среди миллиардов личинок только она соединяет две единственные. Может, это и есть свобода? Когда никакой любви, никакой свободы нет? Дандан молчит, потом босой ногой подвигает коробку. Он крутит пальцем у виска: сумасшедший. А знаешь, говорю я – ты прав, индеец. Раз нет любви и нет свободы – что нам остается? Давай свою коробку, вот деньги.
Читать дальше