Алекс Гарридо - Книга Дока [litres]

Очень смешно, когда слышно маму и папу одновременно. Как будто они говорят друг с другом. Хотя они далеко и не слышат. Она работает, а он в спортзале. Она спрашивает: как ты, как тебе это, как тебе с этим? А он отвечает такими словами, которые мне нельзя говорить.

Они очень любят друг друга и поженятся весной. Я буду в балетной юбке.

Я не слушаю папу, когда приходит к тому человеку, я не скажу его имя, он всегда здоровается с ним и называет его имя, и я закрываю уши, они говорят про то, что случилось со мной, я не хочу знать, что случилось со мной.

На самом деле я всё слышу. Всё.

Папа подарит мне балетную юбку из балетного магазина. Настоящую. Как у Жизели, когда она умерла.

Что у меня с лицом, что у меня с лицом… Сама не видишь?

Вот в Хеллоуин никто не обращал внимания. А в Адвент как будто на меня фонарем посветили. Снова заметили, оглядываются. Что-то будет в Рождество? Сказала маме, что не хочу ходить на площадку. И на другую тоже не хочу. Если только с папой. Папа хромает и не может бегать. Но с ним никогда никто не спорит. Он может порвать суку. А они это видят.

Я – не боюсь? Кто тебе сказал? – говорит папа. В его голосе горечь и сожаление. Нет, говорит он. Она меня не пугает. Она просто такая. И я ее боюсь.

Он справится. Я смотрела балет про Жизель и пропустила тот момент, когда папа поздоровался с тем человеком. И папа не говорил ничего страшного. А сейчас я поняла, с кем он говорит. С тем человеком, которому он рассказывает про меня.

Я забрал ее у них, говорит папа. Она была вся в черной, белой и красной краске. И в крови.

Я закрываю уши. Я зажмуриваюсь.

Для моей семьи я такой же, говорит папа. Сейчас он разговаривает с мамой, и я могу слушать. Еще неизвестно, смеется он, может быть, я для них еще страшнее. Исчадие ада. Живой покойник. Поэтому ты так старательно принимаешь ее? – спрашивает мама. Папа молчит. Я слышу, как он дышит. То есть я слышу, как он не дышит сейчас. А потом слышу, как он вздыхает.

Как себя, говорит он. Как будто себя.

Извини, говорит мама.

Ничего, говорит папа, и я слышу, что он старается улыбнуться.

Тогда вздыхает мама.

Я слышу, как они дышат в темноте.

Встретили беременную женщину с большим животом. Мама шагнула вперед и загородила меня, а рукой удерживала меня за плечо, чтобы я не высунулась. Я не собиралась. Я растерялась и не поняла, что с ней случилось.

Встретили мамину коллегу. Она сказала, что я очень миленькая в этой красной шапочке. Мама смотрела на нее и улыбалась. Мамина коллега еще раз сказала, что я очень миленькая в шапочке.

Встретили соседа с ротвейлером. Очень похожи.

Встретили соседку. Она спросила: что она у вас не улыбается? Я улыбнулась.

У меня не только шапочка красная, а еще и платье.

Папа в больнице. С ним правда-правда всё в порядке. Старые раны.

Папа пообещал тому человеку, что именно это имя будет записано у меня в документах. Если только я сама не передумаю. Или не вспомню свое настоящее имя. Это и есть мое настоящее имя. Я не вспомню. Нет.

Папа в больнице. Мама в кабинете. Они говорят с кем-то, но я слышу только их. Как будто друг с другом.

– Как тебе с этим?

– Нет, так не болит… Нет, не больно. И так тоже.

Я слышу, как он улыбается.

– Нет, нет… оу! Вот так – болит… немного.

– Оставайся в этом…

Я остаюсь. Мне страшно, но я остаюсь. Папе тоже больно, а что немого – он врет, я слышу по голосу. Я не вспомню, я не хочу вспоминать.

Я закрываю уши.

Но я помню: в каждом их слове – любовь.

Мне очень понравилось улыбаться. Теперь каждый раз, как ее встречаю, улыбаюсь. И когда на меня смотрят неприятно, улыбаюсь. И когда показывают пальцем, улыбаюсь.

А еще я могу улыбаться просто так. Когда захочу. Кому захочу.

Мама сказала: это действительно жестоко, но я тебя понимаю.

Папа сказал: переживут как-нибудь.

Мама сказала: только не беременным.

Я пообещала, что беременным не буду.

Папа поправил пушистый шарик на моей красной шапке и мы пошли гулять.

Шарик похож на щенка.

Папа никогда не говорит Зигги, или Мунда, или Фредди. Как только меня не пытаются называть!

Он даже просто Зигмундой не зовет никогда. Только полностью Зигмунда Фрейда. Для меня это звучит так, как звучало бы – Зигмундинья… Ну вот так же длинно и ласково. Как будто ему нравится произносить каждый-каждый звук моего имени, и он не ленится, произносит: Зигмундафрейда.