Хэрриет Эванс - Место для нас [litres]

Прошло время. От него пахло собственной мочой, и вряд ли он смог бы пошевелиться. Откуда-то доносились голоса, оклики. Дэвид медленно выполз из-под матери и еле сумел проморгаться – едкая пыль висела в воздухе и застилала глаза. У матери оторвало одну руку и бок; были видны ребра и рваные полосы мышц. Дэвид посмотрел на лицо матери, и его стошнило.

– Есть тут кто? Это квартира Эмили?

О сестренке он вспомнил только тогда, когда из-под тела матери послышался тоненький голосок. Вот она, крошка. Мать вытащила ее из выдвижного ящика стола, служившего колыбелькой. Ножки малышки все еще дрожали, она была покрыта толстым слоем пыли. Дэвид завернул ее в одеяло, осторожно поднял с пола и прижал к себе, как девочки прижимают кукол; он видел девочек с куклами в местах бомбежек. Ноги у него подкашивались, и все же он пошел в ту сторону, откуда доносились голоса. Он не мог сообразить, где дверь и куда он идет.

– Тут ребенок!.. Ой, сынок! Ты как? Слышишь меня?

– Это мальчишка Эмили. А где Том Дулан? – прозвучал другой голос. – Может, под обломками?

На краю непонятно чего Дэвид увидел дыру – увидел и понял, что это дверь подъезда. Он прополз в это отверстие, прижимая к себе сестренку. Свет был ярким, а его глаза еще щипало от пыли.

– Все хорошо, Кэсси, – сказал он крошечному свертку, в котором, как ему казалось, почти нет жизни, нет даже почти ничего человеческого. – Остались только мы с тобой. Но у нас все будет в порядке.

Он не возвращался туда с того дня, когда… Он хорошо знал, с какого именно дня. Это было пять лет назад, и теперь Дэвид гадал, работает ли она до сих пор за углом. Может быть, именно это и подтолкнуло его к подъему на холм. Надежда вновь ее увидеть.

Слегка прихрамывая, Дэвид добрался до «Испанских узников» и, поскольку делать больше было нечего, вошел в паб. И до войны, и во время нее это заведение было мрачным, но не таким, как сейчас. Тогда, по крайней мере, в пабе собирались компании – компании бедных, отчаявшихся и напуганных людей. Его мать иногда играла там на пианино, а он садился рядом с ней на длинную обшарпанную деревянную скамью и пел старые песни. Все приходили сюда даже притом, что уходили жутко пьяными и готовыми подраться. Просто все сюда ходили.

Теперь тут было грязно, пыльно и неухоженно. Худой, согнувшийся почти пополам старик за стойкой. Мухи, жужжащие над полузасохшими сэндвичами рядом с кассовым аппаратом. Переполненные окурками пепельницы. Несколько угрюмого вида завсегдатаев, тупо глядящих на пустые стаканы. Только мужчины… Может, среди них его отец? Дэвид понятия не имел, остался ли тот в живых, или погиб под каким-нибудь железнодорожным мостом, или свалился в реку после драки. Или выжидал момента, чтобы явиться и затребовать своего сына – страшилка из ночных кошмаров Дэвида.

В кишечнике нестерпимо урчало. Он зашел в туалет, расположенный на заднем дворе, и в тесной и грязной кабинке его пронесло. Хорошо, что рядом никого не было. Потом Дэвид вернулся в бар и, выпив джина, стал думать, что делать дальше. Если бы хватило храбрости, он походил бы по району и попробовал разыскать ее – хотя бы взглянуть, хотя бы просто убедиться, что с ней все в порядке. Тетя Джем говорила, что теперь она живет здесь и работает совсем рядом. Он ведь для этого вернулся, верно? Или она не захочет его видеть?

А еще этот дурацкий комикс… Дэвид нарисовал в блокноте картинку с Уилбуром, вырвал страничку и положил на грязную деревянную стойку перед собой. Голова кружилась. На что он согласился там, в кабинете Хораса? И зачем, черт побери, пришел сюда?

Дэвид допил джин и не спеша зашагал по Чепел-Маркет. По дороге купил яблоко и стал его жевать; вместе с кисло-сладким соком вернулось ощущение себя, своей истории. Он выбрался из-под завалов, он вытащил сестренку. Он поступил в институт Слейда, получил диплом. Он познакомился с Мартой, и это его спасло – совершенно точно. Марта стала его ангелом, любовью всей его жизни, его музой, другом. Он все делал для нее – сначала для нее, потом для детей. Порой он гадал, что с ним стало бы, если бы в тот день они не встретились.

Каким-то образом ему удалось уйти от отца и от той жизни, которая его едва не засосала. И все же он ничего не забыл. Он не мог забыть, как бы сильно сам этого ни хотел.

А вот и место работы Кэсси – лавочка, где продавали багет и рамы; забавно, притом что он стал художником. Лавочки были почти не видны за рыночными лотками. У входа какой-то старик торговал поношенной обувью, так что заглянуть в магазинчик издалека Дэвид не мог. Он остановился возле стойки торговца рыбой и посмотрел на витрину сбоку, чтобы увидеть за стеклом ее яркие волосы. Нет, не видно… Дэвид даже обрадовался. Что бы он ей сказал?