Кейтлин Моран - Стать Джоанной Морриган

Но в нашем мире все наоборот.

Я наблюдаю, как шикарно одетый пьяный мужчина – очевидно не впечатленный прочитанным – идет прочь, легонько шатаясь. Идет в темноту, все еще одинокий. Я прислоняюсь лбом к оконному стеклу. Стою и курю.

Ровно без одной минуты десять наконец объявляется Джон Кайт. О его прибытии возвещают волнение у входной двери и грохочущий голос пьяного валлийца:

– Надо снять эту чертову шубу. Там дождь, она вся промокла и пахнет, как зоопарк. Как animalarium.

Я мчусь туда, и вот он, Джон Кайт: снимает тяжелую промокшую шубу, вешает ее на вешалку. Мокрые волосы липнут к лицу, во рту – дымящаяся сигарета.

– Герцогиня! – говорит он, увидев меня. Его объятия – огромные, крепкие – это самое лучшее, что со мной происходило, наряду с днями рождения, Рождеством и Пасхой, когда уже зацветают первые розы и идет снег. Я чувствую, как его золотые перстни врезаются мне в спину.

– Ты как хорошая выпивка в дурном мире. Я не знал, что ты тоже придешь! Охренеть! Это прямо «Феррис Бьюллер берет выходной». Где мой джин? – спрашивает он.

Я вручаю ему бокал с джин-тоником. Я купила его в половине десятого – если точнее, то в 21.29, – в предвкушении встречи с Джоном. Лед почти весь растаял. От коктейля осталось одно название.

– Взять тебе нормальный? Со льдом? – спрашивает Эд Эдвардс. Джон пришел не один, а с небольшой группой сопровождения.

– Нет-нет. Это будет считаться стаканом воды между порциями спиртного, – говорит Кайт и залпом осушает бокал. – Пятиминутка здорового образа жизни. – Он заходится кашлем. Его свита по-прежнему топчется рядом.

Я говорю ему:

– Пойдем покурим?

Я держу сигаретную пачку в руках – это мой щит от одиночества. Каждая сигарета как крошечная волшебная палочка. Взмахнешь такой палочкой, и все вокруг преобразится по моему велению. Одной сигаретой я уведу Джона Кайта от всех остальных, чтобы он был только мой.

– Да! – говорит Джон.

Мы подходим к окну – его свита осталась где-то вдали, – и он только тогда понимает, что происходит.

– Ты теперь куришь, Герцогиня?

– Я подумала, что пора завести себе новое хобби, – говорю я, беспечно взмахнув рукой, и пытаюсь прикурить.

Кайт наклоняется еще ближе ко мне.

– Просто обычно прикуривают с другой стороны.

Он бережно вынимает сигарету у меня изо рта и вставляет ее обратно, правильной стороной. Во рту остается противный привкус обгоревшего фильтра.

– Но не бойся экспериментировать, моя сладкая, – говорит он, поднося мне зажигалку. – Если кто-то изобретет обратные сигареты, то только ты , любовь моя.

Следующие минут десять – это самые счастливые минуты во всей моей жизни. Мы с Джоном Кайтом стоим у большого окна, дымим сигаретами – все-таки я молодец, что решила начать курить, – и говорим обо всем. Он рассказывает смешной случай, произошедший с ним на гастролях в Канаде, и я смеюсь как сумасшедшая, и рассказываю ему о зубах Люпена, и Джон тоже смеется. В какой-то момент он берет меня за руку и говорит:

– Спасибо за это чудесное интервью, которое ты взяла у меня. Ты меня изобразила прямо Оуайном Глиндуром с двенадцатиструнной гитарой, разрушающим собственный замок. Я читал его на гастролях. Читал всю дорогу. читал вслух Эду Эдвардсу, пока он мне не сказал, что я веду себя как бабуин в зоопарке, который тягает себя за член и смеется.

Но потом Джон решительно тушит окурок в пепельнице, одним глотком допивает свой джин и говорит, убивая меня наповал, бьет прямо в сердце:

– Извини, Герцогиня, но мне надо идти. Джону-Джону пора в кроватку.

Я смеюсь.

– Ты уходишь так рано? Кайт, я, конечно, могу представить, что ты уходишь с гулянки так рано, но только в том случае, если тебя вынесут на носилках, и врачи «Скорой помощи» будут делать тебе на ходу массаж сердца и кричать: «ЧТО ТЫ ПРИНЯЛ, ДЖОН? СКАЖИ НАМ, ЧТО ТЫ ПРИНЯЛ?!»

Этот клоун не может так рано уйти.

Этот клоун уходит.

– Нет, я серьезно. Завтра в восемь утра у нас запись для MTV. В Голландии. Мне надо идти, – говорит он. – Мне поставили ультиматум. Грозятся бунтом и массовыми беспорядками. Видимо, мне никогда больше не разрешат просидеть с тобой целую ночь, а потом умереть у бассейна.

Я поднимаю глаза и вижу, что Эд Эдвардс уже открыл дверь и держит ее открытой – дожидается Джона, чтобы увезти его от меня. Далеко-далеко, в Голландию.

– Черт, ты и вправду уходишь.

Потом я молчу секунд десять. Кажется, я никогда в жизни не молчала так долго. Я тихонечко ложусь в гроб. Прибиваю крышку гвоздями. По сути, я умерла, пока длилось молчание.