Кейтлин Моран - Стать Джоанной Морриган

Разумеется, я не раз видела, что происходит с подвыпившими людьми, но видела только внешние проявления. Теперь же я знаю, что происходит внутри . Коленям тепло, и вся тревожность как бы растворяется в густом сиропе, приятном, тягучем и мягком. Как почти все лекарства, на вкус алкоголь отвратителен – но он тебя лечит. Он лечит . Если бы я принимала по четыре столовые ложки спиртного в день, мне не пришлось бы кусать пальцы. Алкоголь – панацея от искусанных пальцев и от всех тревог. Мэри Поппинс пьет свою ложку пунша с ромом. Джон Кайт сладострастно за ней наблюдает. Мои мысли кружатся в благостном алкогольном вихре.

В конце совещания Кенни выдает сакраментальную фразу: «Это все на сегодня, а теперь мы все дружно и весело пиздуем в паб».

И в этот раз я пиздую в паб – дружно и весело – вместе со всеми.

Я оказалась в пабе второй раз в жизни – и дублинский паб не считается, на самом деле. Потому что тогда я пила кока-колу.

Но в этот раз, подогретая целительным «MD 20/20», я вдруг понимаю, что из всех зданий в мире – музеев и библиотек, больниц и красивых хороших домов – пабы самые лучшие . Как всегда говорит папа, пабы – прибежища пролетариата. Дворцы для малоимущих.

В 1993 году пабы переживают наивысший расцвет своего благородного великолепия. На каждой улице в каждом городе присутствует хотя бы одна из этих блистательных викторианских цитаделей: зеркала в богатых позолоченных рамах, огромные окна с витражными переплетами, столы, отлакированные столько раз, что кажется, будто их сплошь залили мясной подливкой.

На каждом столе стоит пепельница, в самом центре. И когда все садятся за стол, ты понимаешь, что эта пепельница – центральная ось всей вашей компании.

Весь день и весь вечер стол будет вращаться, как карусель, все быстрее и быстрее, но пока ты держишься взглядом за пепельницу в самом центре, ты не свалишься с карусели и не вылетишь за дверь. Владельцы пабов не зря ставят пепельницы в тех местах, где они меньше всего подвержены действию центробежной силы. Владельцы пабов – люди ответственные и заботятся о безопасности своих клиентов.

– Долли, что будешь пить?

Народ из «D&ME» занял самый большой стол, и Кенни готовится заказывать выпивку. У меня в кошельке четыре фунта, я достаю кошелек, но Кенни машет рукой: мол, убери.

– Что будешь пить? – повторяет он свой вопрос.

Я говорю:

– Пожалуй, я бы продолжила «MD 20/20», сэр.

Кенни смотрит на меня.

– Э… думаю, здесь не подают крепленые вина, – осторожно говорит он. – Хотя мы можем сгонять на кольцо Ватерлоо и спросить у тамошних бомжей. Может, у них и найдется початая бутылка. Я уверен, они с удовольствием обменяют ее на… дохлую крысу, или размокшую газету, или что-то еще.

Я лихорадочно вспоминаю все спиртные напитки, о которых когда-либо слышала. В голову почти ничего не приходит. Вертятся мысли о Кэри Гранта в баре аэропорта, но я точно не помню, какой там был коктейль: то ли «Винт», то ли «Финт», – и не хочу ошибиться. Что вообще люди пьют?

– Тогда сидр с содовой, – говорю я в итоге.

Кенни смотрит на меня.

– Сидр… с содовой? – переспрашивает он.

– Да! – говорю я оживленно. – Так пьют в Мидлендсе. Сэр.

Зизи бросает быстрый взгляд в мою сторону. Он сам из Мидлендса. Он знает, что там так не пьют.

– Да? Я не знал. Век живи, век учись, – говорит Кенни и идет к барной стойке заказывать выпивку. Я вижу реакцию бармена на «сидр с содовой». Кенни пожимает плечами.

– Как я понимаю, сейчас это модная фишка в Мидлендсе, – говорит он бармену. – Вы запишите рецептик на всякий случай. Мало ли, вдруг к вам завалятся «Slade».

Когда он возвращается к нашему столику и говорит:

– Твой сидр с содовой, Уайльд, – явно весьма позабавленный происходящим, я отвечаю:

– Большое спасибо, сэр.

– Ты что, косишь под Элвиса Пресли? – спрашивает Кенни.

– Так точно, сэр. Большое спасибо, сэр.

– О’кей, – говорит он и поднимает бокал. – Ну что, народ? Будем здоровы!

– Будем здоровы!

Мы все дружно чокаемся. Как будто мы мушкетеры из «Трех мушкетеров», со звоном скрестившие шпаги. Меня взяли в компанию, меня взяли в компанию, меня приняли.

– Я смотрю, ты всегда одеваешься во все черное, – говорит Кенни, садясь рядом со мной. – Это что-нибудь значит?

– Это траур по всем моим будущим любовникам, которых я поубиваю, – отвечаю я бодро и весело.

Мне действительно весело. Очень весело. Я жизнерадостна как никогда. Как Дебби Рейнольдс в «Непотопляемой Молли Браун». Я могла бы запросто пуститься в пляс прямо сейчас . Но я сижу, принимаю посильное участие в обсуждении «REM» («Я с ними плотно общаюсь уже пять лет. Феерические дебилы», – говорит Кенни) и минут через десять все-таки набираюсь смелости, чтобы спросить у Кенни, почему мне в последнее время почти не дают работы.