Кейтлин Моран - Стать Джоанной Морриган

Следующие две-три недели были, наверное, худшими в моей жизни, потому что я вдруг обнаружила кое-что поразительное: есть люди, которые вовсе не люди, а места – целые миры. Иногда ты встречаешь кого-то, в ком тебе хочется прожить всю жизнь.

Джон Кайт – моя Нарния. Я прошла сквозь его меховую шубу и оказалась в волшебной стране, где я принцесса по имени Герцогиня, старший мастер дружеской болтовни Кэр-Паравеля. В Джоне Кайте люди разгуливают по улицам с поросятами под мышкой, и мы выходим на сцену, держась за руки, и окунаемся в яркий свет, и я летаю над крошечными географическими картами, устремляясь к великим идеям, и сплю в белых уютных ваннах, не прекращая вести разговоры даже во сне. Я хочу навсегда поселиться в Джоне Кайте – хочу незамедлительно переехать туда. Джон Кайт это лучшее место на свете. Там всегда что-нибудь происходит.

Когда рядом Джон Кайт, что-нибудь происходит всегда.

– Я тут жить не могу, – говорю я собаке, уныло и грустно. Я залезла на крышу сарая и зову Бьянку забраться ко мне. – Я здесь долго не выдержу. Здесь ничего не получится. Дом такой маленький, тесный, и ничего интересного не происходит. Вообще ничего не происходит. Здесь мне всегда будет двенадцать.

С тех пор как я взмыла в небо и увидела, как дома превращаются в спичечные коробки, все здания в Вулверхэмптоне, кажется, сделались меньше. Весь Вулверхэмптон сделался меньше. Я как Алиса в Стране чудес, когда она то растет, то уменьшается, то снова растет. У меня изменился масштаб. Я как выросла до 30 000 футов, так и осталась. Мне не пройти через крошечные дверцы. Мне снится, как я встаю в полный рост и растаптываю эти кукольные домишки, сравниваю их с землей и бегу прочь. Мне нужно мчаться в Лондон, где живет Джон Кайт, где я буду не просто Джоанной, а Герцогиней, и поселюсь в пабах.

Но я не могу. Весь ужас в том, что теперь, когда я точно знаю, чего хочу – быть с Джоном Кайтом, быть рядом с ним до конца жизни, а если не рядом, то не дальше чем за пятнадцать шагов от него, – я не могу получить, что хочу. Я сдала Кенни свою статью о Джоне Кайте и не могла не заметить, что с тех пор мне больше не предлагают работу. И голос Кенни, когда он позвонил, звучал как-то странно.

Я спросила его напрямую:

– Тебе понравилась моя статья?

– Ну, ты вполне однозначно обозначила свою позицию, – ответил Кенни и сменил тему.

Статья выходит восемнадцатого. Я мчусь к киоску, и – да. Вот журнал, вот статья. С аннотацией на обложке.

Статью предваряет небольшое редакторское вступление от Кенни, где он описывает мой вечер с Кайтом: «Долли Уайльд летит в Дублин, тратит в баре 217 фунтов, проводит ночь в ванне у Джона Кайта и объясняет, почему Кайт «гораздо важнее, чем «Beatles» (Да ладно! – Ред. )».

В этой статье я попыталась передать свои ощущения от близости к музыке: когда ты держишь ее за руку, стоишь с ней на сцене, говоришь с ней всю ночь, слышишь, как она ходит в туалет. У меня была только одна задача: чтобы каждый, кто это прочтет, побежал покупать записи Джона Кайта. Я называла его «потрепанным ангелом, вышедшим в одиночный крестовый поход», и «бесстыжим мальчиком-певчим», и «бьющимся, кровоточащим сердцем в поношенном костюме». После каждого из таких описаний Кенни вставил редакторские восклицания: (Мадам знает толк в извращениях! – Ред. ) или (Черт побери! – Ред. ), – из-за чего мне становится не по себе.

Но Кенни не сделал ни одного замечания после абзаца, где я описываю Джона Кайта, когда он поет перед зрителями. Какое у него лицо. Как мокрая от пота челка падает ему на глаза. И тебе кажется, он поет лишь для тебя, а когда песня закончится, он прыгнет за борт, доберется вплавь до Парижа и начнет новую жизнь, потому что ему самому станет неловко за свою честность, за свою беспощадную откровенность. Так что, наверное, с этим абзацем все хорошо.

Это было мое первое в жизни любовное письмо, хотя тогда я этого не понимала. Меня даже не насторожил собственный возбужденный, граничащий с истерией тон. Не говоря уже о недвусмысленной фразе: «Я люблю Джона Кайта. Люблю его музыку».

Тогда мне казалось, что все очень тонко, изящно завуалировано. Но с тем же успехом я могла бы заполнить пространство в 2500 слов повторением одной простой фразы: «Я ПО УШИ ВТРЕСКАЛАСЬ В ДЖОНА КАЙТА».

После этой статьи Кенни больше мне не звонит с предложением работы. Телефон упорно молчит. Это тревожная, зловещая тишина. Никаких интервью, никаких новых заданий, никаких поездок в Лондон, сколько бы я ни звонила Кенни сама. Может быть, зря я бросила школу? Может быть, надо было остаться, получить аттестат и смириться с мыслью, что если кто и соберется защупать меня в углу, то разве что кто-нибудь вроде Крейга Миллера, совершенно далекого от рок-музыки. Может быть, я совершила ошибку.