Ремус Лука - Избранное

Он сожалел обо всем, что произошло, но еще больше сожалел, что не может обрадовать Софию, прижаться губами к ее уху и прошептать: «Конечно, я им не скажу. Я сболтнул это, не подумавши, потому что был очень расстроен». Но это значило бы обмануть ее, он не верил, что может быть настоящим секретарем, он боялся, что ему не донести до конца тот груз, который он взвалил себе на плечи.

Жена ожидала ответа, но Тоадер молчал.

— Ведь как ты радовался вчера вечером, когда тебя выбрали! — попробовала она его утешить.

— Но ты ведь не радовалась.

— Я-то нет, но ты мужчина, ты лучше знаешь…

— Эх, София, разве мужчины знают так уж много?..

Услышав его надтреснутый голос, София в страхе прижалась к нему. Ощутив его горячее, желанное тело, она глухо прошептала:

— Тоадер, дорогой, не мучайся ты…

Обняла его и принялась целовать, не давая ему ответить…

Оба они не спали, горюя каждый по-своему, что теперь, на пороге старости, детей у них больше не будет. Для Софии это была безутешная печаль, с которой она уже свыклась, а для Тоадера глухая безнадежность, которая камнем лежала у него на сердце. Один его сын умер, а другой, если он только его сын, живет, но никогда с ним не будет. Может быть, слабость и усталость, которые толкали его отказаться от борьбы и отступиться, происходили именно отсюда. Возможно, и смутное желание спасти Корнела было подсказано этой же безрассудной мыслью. Если бы он круто свернул с дороги и, покорный судьбе, уселся на порог, сказав: «Этого я не могу. Ничего не поделаешь», — что бы тогда произошло? Все так бы и продолжалось — год-два они оставались бы в хозяйстве, а вместе с ними и Корнел. А возможно, и нет, потому что не один он хочет их исключения, не он один все решает… Как знать, что произойдет? Многое может случиться и завтра и послезавтра из того, чего ждешь и чего не ждешь. Нет, не останутся они в коллективном хозяйстве. Это уж точно. Не будет этого, даже если ему придется умереть, даже если он навек потеряет надежду вновь обрести того, кого считает сыном. С такими мыслями Тоадер заснул тяжелым тревожным сном, после которого лучше всего проснуться, позабыв все, что было вчера.

В разговоре с Тоадером Викентие Пынтя понял, что с этим человеком много не наговоришь, но он терпеть не мог, когда кто-нибудь им верховодил, и отправился разыскивать Иоакима Пэтру, Боблетека или еще кого из бригады попокладистей, чтобы передать им, что нужно делать. Бригада его имела большой вес в коллективном хозяйстве, и если все ее восемьдесят членов скажут «нет!» (а иначе и быть не может, если он, Викентие Пынтя, им прикажет), никакое решение не пройдет, ведь у Пэтру и Боблетека полно родственников в других бригадах, а свояк свояка видит издалека.

Иоакима Пэтру не оказалось дома, а Юлиана, подозрительно и враждебно поглядывая на Викентие, не захотела сказать, куда ушел муж. Веки у нее были припухшие от слез, под глазом красовался синяк. «Припечатал!» — равнодушно подумал Викентие и направился к дому Боблетека, который высился на самой широкой улице, где жили большей частью люди состоятельные. Окна, выходившие на улицу, были темные, однако он вошел во двор и постучался. Дверь в сени была заперта, а это на селе делалось только в исключительных случаях. Викентие услышал, как заскрипела дверь, какую-то суету, перешептывание, потом глухой и хриплый от табака и водки голос Иона Боблетека, который тихо ругался. Наконец Рафила, старшая дочь Иона, давно засидевшаяся в девках, спросила кислым голосом:

— Кто там?

— Это я, Викентие.

— Какой Викентие?

— Викентие Пынтя, бригадир.

Снова послышалось яростное перешептывание, а потом злой и визгливый голос Рафилы:

— Отца дома нету. Он ушел куда-то.

— Дома он, я слыхал, как он ругается. — Викентие принялся колотить в дверь и вызывать Боблетека, но, сообразив, что нехорошо, если соседи узнают, кого это он разыскивает по ночам, затих и прошипел сквозь зубы: — Открой, осел ты этакий, ведь для твоего же блага я пришел.

Дверь тихонько открылась, и появился Ион Боблетек.

— Что такое, Викентие? — спросил он тоже шепотом.

— Есть к тебе разговор. Давай войдем в хату.

— У меня дочки раздетые.

— Я на них смотреть не буду. Мне тебе нужно сказать что-то важное.

Боблетек с минуту подумал, потом впустил его в дом. В комнате горела лампа, окна были занавешены толстыми домоткаными коврами, девушки сидели одетые и даже постели не были разобраны. В большой комнате, обставленной городской мебелью, за большим столом, на котором стоял графин с вином и стаканы, сидели окруженные клубами дыма сыновья Боблетека: Эней, Юстин и Катул, которого люди прозвали Шкатулкой, не понимая смысла этого имени, придуманного крестным Тибериу Метей, покойным мужем их двоюродной сестры Сильвии. Здесь сидел и Иосиф Мурэшан, который поглядывал по сторонам маслеными от выпитого вина глазами. Викентие пригласили к столу. Сусана, жена Боблетека, и три его дочери, Рафила, Корнелия и Лучия, молчаливые, но полные жадного любопытства, примостились на краю кровати.