Леонид Бежин - Ангел Варенька

Стасику вспомнилось, как часто он ссорился с матерью, считая ее не то чтобы самым близким, а самым далеким и чуждым для себя человеком, который совершенно не способен его понять, и таких случаев было много: всех не пересчитать. Мать настолько порабощала его своей любовью, лишала всякой возможности поступать по-своему, что Стасик готов был усомниться в ее любви и принять за ненависть. Мать как бы отталкивала от себя все то, что не подпадало под ее любовь, уклонялось в сторону, скашивалось, словно второпях наклеенная полоска обоев. Она убеждала всех вокруг, что ради детей способна на любые жертвы, но на самом деле не могла принести самой простейшей, пожертвовав тем материнским чувством собственности, которое заменяло ей любовь. Получалось, что жертвовал он, Стасик, постоянно отказываясь от права на самостоятельность, на собственную точку зрения, на смелость в поступках, и эти жертвы словно бы слипались в пухлый снежный ком, который он уныло втаскивал в гору. Это казалось ему долгом, которого нельзя избежать, ведь мать есть мать, и поэтому надо терпеть ее слабости и прощать недостатки, недаром же говорится: родителей не выбирают. К тому же Галине Ричардовне приходилось за десятерых управляться на фабрике, тянуть дом, помогать тетушке и дяде Роберту, когда он еще был жив, — одним словом, не позавидуешь. Может быть, слепая любовь к сыну и восторженное стремление любить всех — для нее единственная отдушина, и было бы жестоко закупорить ее собственным непониманием. И Стасик покорно нес свою ношу, все более сгибаясь под ее тяжестью и не подозревая о возможности распрямиться: ему и в голову не приходило, что отношения с матерью способны быть иными — легкими и свободными, основанными на взаимном уважении, а не на тягостном сознании долга. И постепенно на том месте, где должно было возникнуть это уважение, образовывалась впадина, яма, дыра, которая с годами катастрофически увеличивалась и превращалась в вулканическую трещину. В эту бездонную трещину проваливались те хрупкие постройки, которые он кропотливо возводил до тех пор, пока вулкан не начинал действовать, но вот появлялся легкий дымок, глухо вздрагивала земля, и Стасик знал, что от его попыток самосозидания вскоре ничего не останется.

Лишь отношения с отцом позволяли Стасику сохранить частичку самостоятельности. В противоположность жене Николай Глебович относился к сыну без всякой восторженности, с трезвым и ровным постоянством, в котором угадывалась если и не любовь, то понимание меры, призванной эту любовь ограничивать. Лишенная ограничений любовь всегда отнимает что-то у человека, на которого она направлена, всегда берет для себя и таким образом превращается в одну из разновидностей эгоизма. Николай Глебович, вероятно, и не формулировал так этого правила, но внутренне ему следовал, не отягощая излишними ласками Стасика и Нэду и соблюдая дистанцию между собою и ими, определявшуюся различием возраста и положения в доме. Николай Глебович считал себя главой семьи и, хотя на деле уступал эту роль жене, требовал к себе ответного чувства от всех домашних. Ему хотелось, чтобы его любили и уважали как главного в доме: только при этом условии он был согласен на подчинение. Николай Глебович беспрекословно слушался жену, выполнял все ее распоряжения лишь тогда, когда Галина Ричардовна говорила: «Не надо, ты и так устал! Лучше отдохни или погуляй с собакой, а я сама управлюсь!» И если при этом она еще и нежно улыбалась ему, обнимала за плечи или притрагивалась ладонью к щеке, Николай Глебович тотчас бросался выполнять ее просьбу, сохраняя, однако, строгий и значительный вид: он как бы отвечал жене делом, а не улыбками. Вот и своей холодностью к детям Николай Глебович помогал им любить его, словно его собственная любовь была бы для них помехой. Галина Ричардовна опасалась, не создала бы эта холодность отчуждения между отцом и детьми, но как ни странно, Стасик и Нэда гораздо больше тянулись к отцу, чем к матери. Они действительно любили в нем отца, старшего в доме, и единодушно отказывались признать старшинство матери. Для Галины Ричардовны это было загадкой, которую она не желала разгадывать: вопрос о собственном старшинстве был для нее решенным, а поднимать другие вопросы она избегала, чтобы не нарушать равновесия, сложившегося в семье.

Предпочтение, отдаваемое отцу, одинаковое в Стасике и Нэде, объединяло их обоих и создавало взаимопонимание меж ними: словно близнецы, играющие в одни и те же игры, они узнавали друг в друге то, что заставляло сделать одинаковый выбор. Каждый из них по-своему испытывал гнет материнской любви, поэтому им достаточно было взгляда, вздоха, а то и просто молчания, чтобы найти взаимопонимание. Одинаковая участь любимчиков слепо обожающей их матери сближала Стасика и Нэду, но тем труднее им было сблизиться в другом, и они с детства напоминали людей, способных разговаривать лишь на одну тему. Мать с ее слепым обожанием словно незримо стояла меж ними: чем больше она стремилась к тому, чтобы дети дружили, чтобы брат и сестра помогали друг другу, чтобы в доме был мир, тем чаще они ссорились и враждовали. Странное дело: когда Стасик и Нэда оказывались среди чужих людей, они чувствовали друг к другу гораздо большую тягу, и меж ними возникало доверие, непривычное для обоих, но дома их, словно одинаковые магниты, непреодолимо отталкивало в разные стороны. «Ну, как сегодня?» — спрашивал утром Стасик, встречая сестру на кухне и как будто отыскивая в ней то, с чем можно было сопоставить собственное неопределенное чувство. «Сама не знаю… так…» — отвечала Нэда, и на этом утренний разговор заканчивался, и они оба замолкали, словно в присутствии человека, о котором им говорить не хотелось и который не позволял касаться иных тем. Когда Нэда вышла замуж, Стасик совсем отдалился от сестры и почувствовал себя брошенным на необитаемом острове и провожающим взглядом корабль, паруса которого исчезали за горизонтом. Стасику казалось, что сестра первой нарушила договор, скреплявший их общую участь, и, как бы неожиданно спрыгнув с доски качелей, лишила его спасительного противовеса. Теперь он один остался в любимчиках: на необитаемом острове больше никто не жил. Тогда, перестав соблюдать расторгнутый договор, Стасик тоже женился, и его корабль поплыл совсем в другую сторону.