Леонид Бежин - Ангел Варенька

Мы поднимаемся на второй этаж, где находится та самая квартира, и, едва лишь в полумраке обозначаются смутные контуры стен, комнат, коридорчиков, потолков и лестниц, во мне возникает то самое ощущение места, которое кажется главным в моих психологических приключениях. Поэтому скажем о нем подробнее… Бывает, что вы попадаете в старинный русский город, и, хотя называется он не так, как назывался прежде, вы доподлинно знаете, что город именно старинный, заложенный еще во времена удельных князей, с традициями и историей. Вспоминая эту историю и повторяя это прежнее название, вы идете по улицам в надежде, что нет-нет да и мелькнет где-нибудь сохранившаяся старина — в державной кладке кремлевских стен, теремных узорах боярских палат, ярусах кокошников, взбегающих к золотым куполам, и узких прорезях решетчатых монастырских окон. Но, к вашему разочарованию, вы не встречаете ни куполов, ни кокошников и вместо боярских палат видите одинаковые пятиэтажные дома, пивные ларьки, выгоревшие на солнце плакаты и старушек с мешками семечек. Постепенно вас охватывают уныние и тоска, стерегущие человека в чужом городе, и хочется поскорее вернуться домой, и вы внимательно изучаете расписание обратных автобусов, но вдруг словно бы наталкиваетесь на что-то… нет, нет, и пятиэтажные дома, и ларьки, и старушки остаются там же, но до вас словно доносится дыхание древнего места, вы всем своим существом осязаете, что здесь было, и вас словно притягивает тайный земной магнит… После этого вы, конечно, забываете о своем разочаровании, и обратный автобус уходит без вас, а вы еще долго не можете преодолеть неведомого притяжения — стоите и смотрите на старушек, на ларьки, на пятиэтажки, и чужой город в эту минуту кажется вам родным и близким…

Я заметил, что древнее место всегда находишь по каким-то особым признакам. В усадебном парке оно обозначено кругом старинных деревьев с расщепленной молниями корой и узловатыми сухими ветвями, в степях отмечено макушками славянских курганов, поросших чебрецом и полынью, в дебрях дремучего леса — исполинскими замшелыми валунами, некогда оставленными здесь ледником, а вот как найти его в Москве, под асфальтом и каменными панцирями высотных домов? Думаю, что и Москва имеет свои магниты, и один из них — цветаевская квартира в Борисоглебском, на пороге которой так ощутимо донеслось до меня веянье старого Арбата, и я словно бы услышал голоса самых разных людей, некогда здесь бывавших, шумные восклицанья в прихожей: «Ах, наконец-то! Мы вас совсем заждались!» — ответные извиненья, шелест разворачиваемой бумаги, из которой достается маленькая коробочка, перевязанная розовой лентой: «А это вам к Рождеству». — «Ах, что вы! Зачем! Ну, спасибо!» — и уже потом застенчивый выход к гостям: «Разрешите вас познакомить…», «Разрешите вам представить…» — оглушительный выстрел пробки, вылетевшей из бутылки шампанского, звон хрустальных бокалов, дурашливые тосты и веселые здравицы. Конечно же слышна музыка — рояль или пианино… конечно же в соседней комнате сдвинута мебель и все готово для танцев… и конечно же дети, которым приказано спать, в щелочку подглядывают за весельем взрослых… Да, да, все это возникло, обозначилось в воображении, приобрело зримые контуры, и я долго не решался перешагнуть через порог, словно боясь утратить самое первое чувство соприкосновения со старым местом и тем загадочным и необъяснимым по воздействию на нас явлением, которое мы называем ушедшим временем.

Наконец я понял, что больше оставаться на пороге нельзя, и торопливо догнал девушек-студенток, прислушиваясь к их голосам и стараясь извлечь из их разговоров необходимые для меня сведенья о том, что было в этих комнатах при жизни Марины Цветаевой, кому они принадлежали до нее и кто поселился в них после. Но, к моей досаде, девушки говорили на иные, далекие от меня темы, и тогда я, набравшись смелости, попросил одну из них рассказать мне об этих комнатах. Маленькая, с короткой стрижкой в стиле рабфаковок двадцатых годов, она согласилась, и вот пустые, брошенные людьми комнаты стали наполняться вещами, согреваться теплом изразцовой печки, обретать свое прежнее предназначение: здесь детская… здесь гостиная… здесь комната няни… здесь кабинет Марины… да, да, возле окна стоял ее письменный стол, и в это самое окно она смотрела, когда своим характерным округлым почерком выводила на листке бумаги: «По улицам оставленной Москвы // Поеду — я, и побредете — вы…» И ручки на оконных створках — подлинные, еще от тех времен… И подоконник — тоже… Прикоснись и словно бы со-прикоснешься с ее рукой, как в зеркале соприкасаешься со своим отражением, приблизившимся с той стороны. Вскоре моему гиду пришлось меня покинуть, чтобы присоединиться, к подругам, давно уже приступившим к работе, а я остался один, и это было необходимым и желанным продолжением моих приключений, потому что на старом месте всегда надо побыть одному, постоять, подумать, вспомнить о чем-то, и точно так же, как раньше, я вспоминал: «Два дерева хотят друг к другу…» Сейчас вспомнилось: «И вечный смех мой, коим всех морочу, // И сотню — на руке моей рабочей // — Серебряных перстней, — чердак-каюту, // Моих бумаг божественную смуту…» Вот эта комната, названная чердаком-каютой, я стою посередине и думаю о том, сколько счастья и горя, надежд и разочарований заключило в себе маленькое пространство, ограниченное четырьмя стенами…