Герман Кант - Остановка в пути

В разных возрастах человек льстится на разное, в очень юном возрасте считает себя личностью неповторимой. И конечно же, моя неповторимость где-то на верхотуре была мне милее, чем где-то на земле. Поэтому, сидя верхом на стене и орудуя долотом, я ощутил, как у меня необычайно улучшилось настроение, еще немного, и я помахал бы часовым на тюремных вышках, что пялили на меня глаза из бойниц, да еще, пожалуй, своей кувалдой. Я был личностью неповторимой, да, да, по-настоящему неповторимой, я выполнял ответственную работу и не щадил себя, все видели меня за работой. И еще одно: не так уж плохи, видно, были мои дела, ведь доктора Криппена они не отпустили бы на этакую высотищу, где человек оказывался в непосредственной близости к какой-то несомненной форме свободы, и, если они предоставляли мне возможность отсюда драпануть, значит, знали, что я вовсе не отказался ни от надежды, ни от притязаний выйти на свободу совсем иным, никак уж не столь головокружительным путем.

Мысли, подобные этим, вызывают возражение; вот оно: может, они надеются, что ты сверзишься? Может, ты им просто сэкономишь время и труд? Они отделаются от тебя, никак тому не содействуя? Ты случайно загремишь, и с твоим случаем будет покончено, и никто не спросит, жил ли ты когда-нибудь на свете. На случай, если ты невиновен, выходит, что тебя никто не коснулся, а на случай, если все-таки найдется доказательство твоей вины, выходит, что ты просто-напросто чуть раньше все сам уладил.

Довольно долгое время я сидел, боясь шелохнуться, не слыша криков моего персонального конвоира, и взглядом, устремленным в строго горизонтальном направлении, крепко-накрепко ухватился за далекую колокольню.

И уж вовсе не подняло мой дух то обстоятельство, что вдобавок к колокольне и моей шаткой позиции на остроконечной верхушке я припомнил жуткую историю о том, как сверзился плотник в Мельдорфе, — историю, которая, как я подозреваю, случалась в самых разных местах или вообще не случалась, и как раз в самых разных местах.

Плотник, может быть, все-таки в Мельдорфе, упал с самого верхнего яруса лесов на колокольне, он летел навстречу верной смерти, и, когда он промелькнул мимо своих товарищей, работавших где-то в средней части колокольни, они услышали, как он выкрикнул, хоть и с некоторым недоумением, но очень определенно:

— Вниз, и точка!

Правдивая или не очень, но история эта меня всегда занимала, в ней все было неожиданным. Если бы о падавшем рассказывали, что он кричал благим матом или, пролетая, просил, чтобы товарищи позаботились о его старушке матери, я бы с ужасом в нее поверил и мало-помалу позабыл бы о ней. Но: вниз, и точка! — звучало, как удар короткой, крепкой и сухой доской; это была неслыханная фантасмагория. Что в свою очередь было точным и очень подходящим для меня выражением; меня окружали неслыханные фантасмагории.

Но одна фантасмагория представлялась мне все-таки слишком нелепой: неужели они не раз уже уберегали меня от вызова на тот свет и придавали все больше и больше драматизма моей истории, чтобы топорно закончить ее несчастным случаем? Ведь это, насколько мне знакомы всякие истории, просто негодная концовка.

Да чтоб еще моему концу оказывала содействие юстиция? Содействие, которое выступает тут в обличье бездействия?

Нет, это уже не просто неслыханная фантасмагория — это неслыханная несправедливость.

Торчащие обломки стены воспринимались людьми как угроза. Угрозу следовало убрать с лица земли. А чтобы убрать ее, нужно было снести стену. Снести — значит в нашем случае отбивать камень за камнем. Для этого кто-то должен был сесть на стену. Но прежде должен был взобраться на нее. И главное, это должен был быть человек молодой. Я был самый молодой. А чем я был еще, это уже дело десятое.

Они хотели убрать стену, а не меня.

А мне, если я хотел попасть обратно на землю, нужно было отбивать камень за камнем. Мне нужно было выбивать опору из-под собственного зада, если я хотел когда-нибудь вновь обрести опору. Все это, вместе взятое, было делом самым обыденным, для которого, собственно говоря, очень годился лаконичный возглас: вниз, и точка!

— Вниз, и точка! — сказал я, словно назвал пароль стене, после чего стал очень расчетливо орудовать молотком и долотом. Но вот кто-то из начальников на земле объявил конец рабочего дня, я спустился на землю, подстраховав себя веревкой, которую укрепил за сгиб газопроводной трубы, когда же внизу мой конвоир подстроился ко мне, у меня на мгновение мелькнула безумная мысль, что он, мой персональный конвоир, чуть-чуть гордится мной.