Сэнгийн Эрдэнэ - Избранное

Писатель должен оставить будущим поколениям летопись своего времени — таково глубочайшее убеждение Эрдэнэ. И он подтверждает это всем своим творчеством, будь то работа над большой прозой или очерком, путевыми заметками или публицистическим выступлением.

В Библиотеке монгольской литературы творчество Сэнгийна Эрдэнэ представлено тремя повестями — «Год Синей мыши», «Ее зовут Сэмджуудэй» и «Девичье лето», несколькими рассказами и лирическими миниатюрами, по своим художественным достоинствам занявшими подобающее место в истории монгольской литературы. Эти произведения — лишь небольшая часть того, что создано писателем. В какой-то мере восполнить недостающее советский читатель может по ранее вышедшим на русском языке авторским сборникам Эрдэнэ («Чистый источник», 1965; «Солнечный журавль», 1980), а также по книгам, посвященным современной монгольской прозе.

К. Яцковская

© «Иностранная литература», 1974.

Онон! Величественный и прекрасный, тысячелетиями катит он свои воды, молчаливый свидетель событий. Если б река умела говорить, она поведала бы людям много интересного.

На ее берегах разыгрывались жестокие сражения, и тогда людская кровь лилась потоками. А потом река смывала следы битвы, очищала землю. Это может подтвердить хотя бы вон тот белый череп.

В мирное время люди приходили постоять на берегу. Плавное течение большой реки как нельзя лучше располагает к размышлениям. Хорошо бы узнать, о чем думали наши предки! Да разве узнаешь! С уверенностью можно сказать лишь одно: река усмиряла разгневанного, вразумляла заблудшего, утешала обездоленного.

Кто только не побывал на берегу Онона! Отправляясь в дальние походы, разбивали здесь свои биваки древние воины. С диким посвистом и гиканьем водили они коней на водопой и, глядя на катящиеся вдали воды, невольно задумывались над тем, какая участь постигнет их в чужих краях. И в суровых военных походах, видно, не одно сердце смягчалось при воспоминании о родном Ононе. Многие племена называли его берега своей родиной, бесчисленные поколения прожили здесь свою жизнь. В тяжелые времена они вверяли Онону свою судьбу, просили отпущения грехов.

Шли годы. Смещались в реке броды, вода подмывала берега, а иногда река и русло меняла; половодье уносило вырванные с корнем деревья, на их месте появлялась молодая поросль, а ведь пока сместится брод, пройдет жизнь целого поколения, и, прежде чем засохнет на корню старое дерево, пройдет жизнь нескольких поколений.

Я родился в этих краях, на берегу Онона. Брод, которым пользовались во времена моего детства, сохранился и поныне. Река всегда вызывала во мне благоговейный трепет. Еще бы! К ее зеленоватой прозрачной воде склонялись лица древних монгольских богатырей. Мать в детстве наказывала мне всякий раз при переправе бросать в реку мелкие монетки. Они, верно, до сих пор покоятся на дне Онона. Река эта постоянно будоражила мое воображение. У нас издревле так повелось: ты можешь не верить в бога, но обязан боготворить землю, на которой родился, и воду, которой тебя омыли. Для меня Онон словно живое существо, а порой река представляется мне зеркалом, в котором отражаются человеческие судьбы…

В самый разгар весны 1923 года караван, возглавляемый знатным хоринским бурятом Дунгаром, достиг берегов Онона. Гу́лба [1] Гулба — глава Степной думы в дореволюционной Бурятии. — Здесь и далее примечания переводчиков. Дунгар ехал в передовом обозе, состоявшем из четырех конских упряжек. Сам он сидел на повозке с плетеным верхом, именуемой «бурятский ходок». При нем находились жена и единственная дочь. За его повозкой следовали три возка с грузом, вверенные заботам обнищавшего ламы Цэрэнбадама. Гулба о чем-то сосредоточенно размышлял и лишь изредка похлестывал своего белого коня длинным ивовым хлыстом; у него было желтое, обрюзгшее лицо с редкими бровями, на висках отчетливо выделялись серебряные пряди. Он уныло поглядывал на остающуюся позади черную раскисшую землю, изрытую следами конских копыт. В глубине возка, откинувшись на мягкую подушку, дремала жена Дунгара Хандуумай, закутанная в старую соболью доху. Это была красивая бледнолицая женщина с тугими черными косами, заколотыми золотыми шпильками. Продетые в уши крупные кольца золотых серег мерно покачивались. Дочка гулбы шагала рядом с ходком, чтобы размять затекшие ноги. Ей шел всего лишь шестнадцатый год, но это была вполне взрослая девушка, высокая и сильная. Ее большие круглые глаза, затененные длинными ресницами, с живым любопытством поглядывали по сторонам. Лицо у нее было смуглое, нос — прямой и узкий, а губы красиво изогнуты. В ней чувствовалась примесь какой-то чужой крови.