Борис Макаров - Знамя Победы [litres]

В теплые дни мы вместе с Андреем часто ходили к железной дороге, по-птичьи усаживались на верхнюю жердь изгороди и смотрели на проходящие поезда. Смотреть на них было интересно еще и потому, что на платформах почти всегда стояли накрытые брезентом пушки, танки, машины.

– Брезентом всю технику накрывают для того, чтобы ее не видели шпионы, – объяснял нам Андрей. – Спрячется шпион где-нибудь в кустах, в траве, в яме, вытащит из чемодана радиопередатчик: «Алло! Алло! Это я – Одноглазый Фриц. Вон идет советский поезд, везет на фронт технику. Записывайте – танков…» И замолчит. Фиг ему, шпиону! Наши командиры умнее его в сто раз. Видит шпион, что под брезентом боевая техника стоит, а не знает, какая.

– А почему фриц одноглазый? – спрашивал кто-нибудь из нас. – И почему мы можем различить, что под брезентом находится танк или пушка, а немецкий шпион не может?

– Ха! – отвечал Андрей. – Да все просто. Глаз шпиону выбили наши солдаты. Увидел однажды наш снайпер: шпион из кустов выглядывает, за поездом следит, – бац из винтовки, и готово! А может, ему сами немецкие генералы глаз выбили: «Кормим тебя, кормим, деньги тебе платим, одеваем, обуваем, а толку никакого». Как он отличит танк от пушки, если у него один глаз, да и тот плохо видит.

Полюбовавшись на наши открытые рты и немигающие, вытаращенные глаза, Андрей не выдерживал и с хохотом слезал с изгороди:

– Не могу! Упаду! А ну-ка, пацанва, налетай на меня. Я советский боец-борец-молодец. Нападай!

Мы нападали, и Андрей аккуратно складывал нас в кучу. Руки у него были ловкие и сильные.

Летом, теперь уже не помню какого – 1942 или 1943 года, Андрей Тарков спас меня от смерти.

Тогда с самого утра припекло солнце. Над рекой на миг поднялся легкий парок, и она тут же засверкала, заиграла призывно золотыми бликами, потянула нас, пацанов, к себе каким-то не водяным – живым теплом.

– Парная, как молоко, – расплылся в улыбке Толька Бицура, попробовав воду пальцами босой ноги.

– Ура-а-а! – восторженно завопили Витька и Валька. Они и несколько длинноногих девчонок, раньше нас пришедших на берег, помчались по мелководью к синеющему за мысочком глубокому омуту.

Забыв о том, что не умею плавать, помчался с ними и я.

Дальше… Дальше помню только сильные руки Андрея Таркова.

На его ладонях я плашмя поднялся из черной, звездчатой глубины омута к солнцу, к небу, к жизни.

Не помню, совсем не помню, когда он ушел на фронт. Может быть, как мой отец, – ночью.

– Лучше так. Не выдержу. Лучше так, – сказал отец и, поцеловав меня спящего, ушел.

Об этом мне через много-много лет рассказала мама.

О возвращении лейтенанта Андрея Таркова с войны до сих пор вспоминают старожилы нашего околотка. Правда, их, старожилов, сегодня осталось человек пять-шесть вместе со мной и Витькой – Виктором Тимофеевичем Уткиным.

Андрей был призван в армию в конце войны. Однако он успел принять участие в штурме Берлина. Получил орден Красной Звезды.

Домой молодой офицер возвращался без единой царапинки. Поезд, на котором ехал Андрей, должен был миновать наш околоток и остановиться на станции. Проехав мимо родного дома, Андрею пришлось бы возвращаться той дорогой, которой он еще недавно ходил в школу.

Вот и околоток. Вон он – дом. Поезд уже начал замедлять ход. Вот и огород, вот изгородь, на которой он часто сидел с нами.

А вон, на крыльце, в своем неизменном голубом платье мать. Ну конечно же, она! Конечно!

Как часто, как много он думал о ней! Тосковал. Мечтал о встрече. Молил Бога, чтобы Он берег не его, а ее – маму, самого близкого, самого дорогого, самого нужного человека на свете.

И проехать мимо?! Ну нет!

Мать видела, как из-под колес поезда выкатился, поднялся, побежал к изгороди огорода что-то кричащий человек. Шум удаляющегося поезда приглушил, притушил его крик. Но ей показалось, он кричал:

– Ма-а-а-а-а-а-а-а-ма!

Андрея нашли в бурьяне.

Руки его нашли между рельсами.

Я помню их. Помню живыми…

Я помню войну.

И этот рассказ – о ней.

И это оттуда – из детства, военно-послевоенного детства.

Почему такая замысловатость – военно-послевоенного? Да потому, что с высоты сегодняшнего возраста я не могу разделить военные и первые послевоенные годы – годы моего детства.

В памяти моей все они трудные – голодные и холодные. Здесь, в глубине Сибири, на нас не падали бомбы, не летели в нас снаряды, не свистели рядом с нами пули. Здесь главными убийцами, пособниками проклятого Гитлерюги были голод и холод. И тут причина не в нехватке дров – вокруг леса, буреломы. Одежды, обуви у нас не было, да и много ли наработает в лесу изморенная голодом женщина или ребенок.