Димитр Вылев - Жарынь

Среди тревоги, охватившей жителей Яницы в те дни, когда опал цвет в саду, Андон испытывал мужскую гордость оттого, что ему удастся уберечь Милку. Когда же он понял, что разочарование сельчан оборачивается неприязнью, желание уберечь ее вспыхнуло еще сильнее. Отчаяние сельчан отнюдь не пугало его. Он начал собирать вещи, приготовил планки, чтобы заколотить окна, сердце его весело прыгало, как у деревенского мальчишки, которого взрослые обещали взять с собой на праздник в далекое село. Андон думал: «Она придет, и мы переберемся в район Искидяр». Но Милки все не было, он вышел во двор, окутанный ранними мартовскими сумерками и сказал себе, что он дурак: Милка из скромности не придет к нему в дом, а будет ждать его у Маджурина.

Он не заметил, как оказался перед домом Христо. Где-то неподалеку кавалерийская труба Перо Свечки звала коз на пастбище. Андон постучал в окошко и замер. Иней белой вуалью окутал дом, двор и деревья. Со двора племянницы бабки Карталки долетал дух оттаявшего навоза и теплого козьего молока. Милка вышла на крыльцо, Андон изумленно уставился на ее зимнее пальто, мятую юбку, нечесаные волосы и понял, как она несчастна. Он не двинулся с места, хотя собирался зайти в дом, как делал это до недавнего времени. Он не знал, как себя вести — горевать или радоваться, — ему никогда не приходилось спасать человека.

— Пошли со мной! — сказал он.

— Куда? — спросила она.

Андон со стыдливостью человека, который не любит выставлять свое сочувствие напоказ, начал тихо объяснять, что увезет ее в Искидяр, что он поступил разумно, нашел щель, что теперь, наверное, только ему позволят экспериментировать в земледелии.

— Собирайся! — попросил он ее, приняв ее смущение за согласие.

Она резко отпрянула к двери, и тогда он увидел упрек в ее лице, в руках, слепо нащупывающих замок.

— Не ожидала, — сказала она упавшим голосом, полным разочарования.

— Что, что? — сказал он, чувствуя, как начинает кружиться голова, как его охватывает отчаяние обманутого человека.

«Она не видит во мне опоры. Я был для нее чем-то вроде подопытного кролика. Младенец в пеленках, которого можно обмануть соской-пустышкой», — думал он, шагая по улице; иней поскрипывал на черепице крыши. За плетнем торчали козьи рога. Что это еще за коза? Племянница бабки Карталки доила молоко. К черту, скорей бы выбраться отсюда. Он увидел край крыши, нависший над углом дома, подумал: еще несколько шагов, и он потеряет из глаз и Милку, и двор, и козу карталкиной племянницы. Только бы Милке не пришло в голову позвать его. Этого ему не хватает! Он не против сострадания, но надо быть поистине отпетым неудачником, чтобы женщине, попавшей в беду, захотелось утешать его. Если она, сама в эту минуту безутешная, начнет успокаивать его, самого непострадавшего человека, — лучше пустить себе пулю в лоб. Чего доброго, она еще начнет нежничать с ним. Знает он цену такой нежности. И отец был нежен до поры, до времени, а потом еще как отстегал кнутом. С той поры ему начали сниться пустая мельница в лунную ночь, оглашенная заунывными переливами волынок, трое полицаев с длинными кривыми винтовками… Он поднимается на хребет, летняя лунная ночь со звуками волынок исчезает, и он видит зимнюю Тунджу, лодку на воде. Трое полицаев, сидя на корточках на дне лодки, целятся в него из своих длинных кривых винтовок. Он бежит по голому берегу к вербняку, окаймляющему далекую излучину реки. Ищет укрытия. Садится на корточки между двух веток, открывающих проход к темной воде. Упирается коленом в песок и начинает стрелять по преследователям. Но оружие не издает ни звука, от пяток к груди ползет холод — так бывает, когда смерть одолевает нас, он кричит: «Помогите, помогите!» — но ниоткуда ни голоса, ни выстрела. Тогда полицаи в лодке, поравнявшейся с вербами, встают во весь рост и убивают его в упор тремя частыми выстрелами.

Андон так вжился в свой сон, ему так не хотелось, чтобы вернулась эта ложная смерть — кошмарнее настоящей гибели, — что он вместо ворот пошел к ограде, на запах навоза и молока. Ему казалось, что он и впрямь умирает, а перед смертью видит по ту сторону плетня у навозной ямы разлитое молоко, над которым поднимается парок, козу, машущую рогами, племянницу бабки Карталки, бегущую к дому. А на деревьях и домах все так же лежит весенний иней и все так же гремит труба Перо Свечки.

Андону стало стыдно, что минуты две тому назад он ответил пустым взглядом на слова «Я тебе любила». Он осторожно приподнял веки — хотел украдкой посмотреть на нее ласковым взглядом, но побоялся и уставился в угол кабинета. Решил, что при свете лампы ему станет легче, но еще больше обеспокоился, поняв, что лень кончится не так скоро, как ему недавно казалось. «Если через полчаса не стемнеет, я не выдержу», — подумал он. Пальцы левой руки свело, он убрал раненую ладонь под стол и стал смотреть в открытое окно, на дугу Светиилийских возвышений. Там клубился красный дым. Он благословил горы и подумал, что, пока они с Милкой были в разлуке, он бы пропал, если бы не вел нормальную греховную жизнь здорового мужчины. Утоляя свой мужской голод, он ругал себя, но не слишком строго, и был отчасти доволен, что не погряз в трясине греховной жизни и навсегда забыл Милку. Он повернул окаменевшее лицо к женщине, которая еще смотрела на него с грустным презрением.