Димитр Вылев - Жарынь

— Я приехала бороться со смертью. Ты, дядя Христе, на моей стороне будешь?

Но эти, еще не досказанные слова показались ей фальшивыми. Она решила, что надеяться на Маджурина бессмысленно. Он понял, что она от него ничего ждет, и ему почудилось, будто жизнь остановилась. Он почувствовал, как морщина, которая прорезала лоб во время «Аспермара», надвигается на глаза, навевая безделье, мертвый сон. Он подумал, что, если их пути разойдутся, его прошлое будет погребено под ворохом бесплодной земли, и тогда впервые, не понимая, что дыхание воспоминаний смертоносно, неспособно пустить живые корни в землю, он с неожиданным для него самого старческим ребячеством начал хвалиться, как он в свое время пугал сельчан и собирался поджечь винный погреб «Аспермара». Милка слушала его, и мурашки бегали по коже. «Он прощается». Она отвернулась, чтобы Маджурин не видел, как она жалеет его. Ей захотелось уйти как можно скорее. Но Маджурка внесла три тарелки с едой, от них шел дымный запах земли и птицы, и Милка не посмела отказаться от хлеба.

— Давайте обедать, — сказала Маджурка.

Муж глянул на нее, изумленно подняв брови, и нараспев стал причитать, что у жены кукушка ум выпила. Сам-то ни капли в рот не берет, да разве она не видит, что в доме есть люди, которым не обязательно жить праведной жизнью. Маджурка вернулась в кухню и принесла кувшин черного вина, еще мутного, не перебродившего. Обе женщины подняли бокалы, глядя на мрачное лицо Маджурина. Милка догадалась, что он не примирился. Раз Маджурин постится, значит, она еще услышит его голос.

— Дядя Христо, ты готов стащить шубу? — спросила она.

Он, дрогнув, перестал жевать и в молчании стал подыскивать нужные слова:

— Можно, но чтобы все было безболезненно. Мой плодовый питомник будет готов будущей весной. Чтобы не было увечья. Ты ведь помнишь Петра Налбантова? Говорят, он все еще в начальниках ходит.

— Он управляет агропромышленным комплексом в Миховом районе.

— Дай бог ему здоровья. Так вот, одно время его отец ковал рабочий скот. Потом сыновья выросли, раз он позвал их в кузницу. Повалили буйвола, привязали к дереву, отец и говорит: «Ребятки, вот вам нож — подрезать копыта, клещи и молоток, подковы и гвозди. Ну-ка, поглядим, какие из вас ковали. Только чтобы без боли». Поплевали ребята на руки, да только у Петра дело сладилось — ни буйвол не ревет, ни сам он не ревет. Тогда отец остальных прогнал. «Вы мне ремесло погубите», — говорит. Такое вот дело. Боль, она в любой работе помеха.

— А правда, что уже появилась «желтая лихорадка» и Кехайов будто бы впал в безоглядную ярость?

Маджурин молча уткнулся пристыженным взглядом в парок над тарелкой.

После падения Николы Керанова сельчане с любопытством вглядывались в лицо Маджурина и на третий день обнаружили, что его тонкие брови ходят ходуном. «Скоро потонет во мраке», — подумали они и не обманулись: появились первые признаки истощения сада, и Маджурин ходил мрачный, как градовая туча. Люди поняли, то он в третий раз начнет поститься. Не много ли? Повадился кувшин по воду ходить… Обратились за советом к старинку Оклову. Но тот, сидя с остальными стариками на бревне перед школьной оградой, подобно летучей мыши, видел только тьму минувших времен.

— А сегодня? А завтра? — спрашивали его.

— Нет, нет, — отвечал старичок Оклов, проявляя слепоту ночной птицы, не успевшей укрыться в дупле летним днем.

Тогда сельчане собственным умом попробовали угадать судьбу Маджурина. Когда-то украл шубу, и на том пост кончился. Но ему удалось уберечься — не запятнать себя, не искалечить. Попав в очаг сопротивления фашизму, он оказался гордым и достойным бойцом. Он откупил герделские скирды, где Михо и Керанов прятали муку для шестого отряда, и стал перевозить солому в Яницу. Он месил ее с глиной и резал саман, а потом развозил его по окрестным селам и брал за него хорошие деньги. Под саманом прятал плоские мешки из-под цемента, в них была мука, которую оставлял в условленных местах в лесу. Когда кончилось время посланцев, он убил собаку и в долине началось бурление. А что ждет его после третьего поста? Когда-нибудь кончится и он, как все ненормальное. Что тогда? Что ждет Маджурина — яма или позор? К тому времени земля, из которой выжимают все соки, истощится вконец. Когда сад погибнет, Маджурину стукнет пятьдесят шесть лет. Сумеет ли он пустить корни в городе, вытянется ли вверх, как тополь? Нет, куда там! Скорее всего нацепит зеленую куртку охранника и будет дремать перед какими-нибудь воротами, пуская тонкую струйку слюны. Неужто так ничтожно закончится жизнь Христо Маджурина?