Димитр Вылев - Жарынь

Маджурин встал перед компаньонами и минуту-другую с веселой улыбкой разглядывал их исподлобья.

— Ты, — сказал Асаров и передвинул зернышко на четках, — не мог другого украсть, а вшивую шубу утащил?

— Сам себе навредил, — выкрикнул Перо.

— Толстопузые вы, — сказал им Маджурин, — и зачем вам столько добра? Огород, винный погреб, корчма, торговля вразнос, а теперь еще и лес. Тоже ведь сдохнете!

— Умрем раз, — спокойно отозвался Марчев, — а вы, голодранцы, каждый день понемножку умираете.

Разгневанный Маджурин вернулся домой и стал грозить, что «Аспермар», тоже будет умирать каждый день, каждый час — ночью он пустит им красного петуха. Маджурка увидела, что он мрачен, и поняла, что буйство его будет страшно, приготовила отвар из дурмана — утром захочет муж опохмелиться, она и подольет дурману в капустный рассол; отравиться он не отравится, а только уснет и будет спать, пока не пройдет гнев. Однако Маджурин больше в тот день не пил, из дома ушел, сел возле кооперации в телегу возчика и запылил к Нова-Загоре. Там заплатил за ночлег на постоялом дворе, а как только возчик уснул, украл бидон керосина и холодной мартовской ночью махнул в Яницу. Притащился в село в белом ямурлуке и обмотках, подкрался к винному погребку «Аспермара». Только хотел плеснуть керосином на стену, как на него налетела высокая фигура в таком же белом ямурлуке. Незнакомец одним ударом опрокинул бидон в прихваченную морозцем грязь. Маджурин стащил с нападавшего капюшон, узнал холуя Николу Керанову, вцепился в его львиную гриву и ударил головой о столб.

— Гад, за чужое добро дрожишь?

Они схватились, свирепым клубком катались по улице, пока ярость не остудил ночной морозец и дружеский парок от потных лиц.

«Вот поднимусь на Зеленый холм, увижу голый черный пар за рядами деревьев. Мне станет горько, и придет отрезвление».

Так думал инженер Никола Керанов, шагая по белой росе к холму. Уже месяца два он боролся с восторгом в душе; приказал расширить междурядья в садах, отказался выполнить распоряжение окружного управления водного хозяйства — об отводе реки Бандерицы в канал через долину. Он знал, что тогда ни один персик не даст завязи. Двое представителей водного хозяйства засмеялись: персик любит жару, стоит воде потечь по бетонным рукавам, он взойдет как на дрожжах. Река не будет уходить в почву, пласты земли прогреются и родят плоды величиной с тыкву. Представители заблуждались: персик любит солнце, это верно, но почву ему подавай прохладную и влажную. Глупость можно терпеть до тех пор, пока она не выльется в приказ, в таких случаях невежество становится бедствием и в целях самозащиты склонно лить кровь. Он ждал нагоняя, а получил благодарность окружного комитета партии. Восторг снова запел в его груди. Тогда, в холодный мартовский день, Николе Керанову пришла мысль о мягких постелях. Он разработал проект облегчения. Вызвал Андона Кехайова и, слоено они никогда не враждовали, попросил его следить за злобой дня. Нет ли признаков «желтой лихорадки»? Проект он послал в окружной комитет.

Керанов поднялся на холм и замер, весь в зеленых отблесках побегов. Бандерица возвращалась в свои старые теплые заводи. В люцерне за рекой звенели птицы.

— Прекрасно, прекрасно, — сказал Керанов, забыв, что опьянение может его погубить.

Пятьсот гектаров земли уже кормили засаженные площади. Весь сад — полторы тысячи гектаров — жаждал плодоношения. «Первый шаг сделан, остается сделать еще пять в теплые и благодатные сезоны близких двух-трех лет. Надо придумать имя новому участку, — подумал Керанов, — а потом, когда засадим весь сад, — и второму, третьему, четвертому, пятому». Он спустился в долину и сам не заметил, как пробродил по ней до наступления апрельского вечера: наносил на карту то будущие бетонные порожки, где уровень воды спадал, то малые насосные станции — там, где почва была выше русла. К закату он дошел до скал Ерусалимского склона. Долина лежала, украшенная коричневатой рябью, оставленной тихими весенними дождями.

— Долина будет жить, — сказал себе Керанов.

Он начал подниматься по крутому склону, глядя на тень хребта, старался заглянуть в будущее. Бед он там не видел, только легкое беспокойство оттого, что еще не одобрен проект облегчения. «Хорошо, что есть хоть одна тревога», — подумал Керанов, выходя на перевал. На камне сидела Милка, вытянув вперед ноги, и по-девичьи мечтательно наслаждалась свежестью расцвеченного зарей уходящего апрельского дня. «Она была с Андоном Кехайовым», — ожег Керанова страх за ее судьбу. Пусть он сам назначил Андона браковщиком (тогда, несколько лет назад, другой работы в хозяйстве для зоотехника не было), он не мог забыть оскорбления, нанесенного ему Андоном. Он все ждал, что в его груди возродится трепет, охвативший его у герделских скирд, когда беспомощный ребенок уснул у него на руках. Тогда он, хотя был старше мальчишки всего на семь лет, поклялся быть ему вместо отца. Теперь же, когда он думал о том, что Андон Кехайов может вновь отплатить черной неблагодарностью, душа его молчала. Керанов поручил Андону собирать сведения о злобе дня, которую потом при помощи проекта облегчения можно будет задушить; он хотел простить Андона, но сам еще не был уверен, что готов к этому. Некогда он заверил Эмила, что, если тот погибнет, его дочь не будет сиротой. Сейчас он спрашивал себя: найдет ли она в Андоне Кехайове друга? Может быть, ее любовь вылечит его истерзанную душу? А если она не выдержит? Девушка, услышав шум внизу, внезапно обернулась и увидела, что Керанов карабкается по расщелине с песчаными осыпями. Она бросилась к нему, схватила его за руку, и они вдвоем, шаг в шаг, удар в удар сердца, вылезли на скалу. Керанов, расправив плечи, вытянулся в струнку, достал мятый платок и отер лоб. Он начал было говорить про сад, но понял, что она не слушает, утопает в своих девичьих мечтах. Тогда он внезапно спросил, знает ли она, почему левая ладонь у Кехайова — с вмятиной? Она глянула на него со скрытой боязнью.