Димитр Вылев - Жарынь

Но в мире уже разгоралась война, усилились набеги контрабандистов на границу. Война нарушила блаженство мальчика. Михо мобилизовали и послали в район Искидяр строить бункеры и пулеметные гнезда. Йордана, оставшись одна с малолетком-сыном, тряслась от страха, что ночью бандиты угонят скот. Говорили, что их девять человек, а главарем у них какой-то Димков, по прозвищу Деветчия. Когда-то Деветчия батрачил у богатых мужиков, и его последний хозяин, человек надменный и сварливый, прокатился по селу верхом на батраке, сунув ему в рот ветку ежевики. Оскорбленный батрак пристукнул своего поругателя и ударился в грабежи. Деветчия, по пятам которого по всему югу ходили военные и гражданские облавы, так навострился, что мог незаметно выкрасть дитя у матери. Сельчане ставили капканы в хлевах и овчарнях, спали вооруженные в яслях, в соломе, но Деветчия обводил их вокруг пальца и угонял скот в Турцию. Разбойники в сумерки появлялись у села на тонконогих конях. Издавали воинственные крики под конское ржание и звон подков. Сельчане бросались на конское ржание, но контрабандисты рассыпались между холмами. Потом, когда люди уставали до того, что уже не чувствовали страха, воры возвращались и, спешившись, в вязаных шлепанцах, в черных накидках, бесшумно прокрадывались между домами, травили собак салом, вымоченным в азотной кислоте, отвязывали волов, буйволов, коней и вместе со скотиной испарялись в темноте. Весной по селам пронеслась весть, будто Деветчия ранен и лечит рану лавандовым спиртом. Йордане пришло в голову, что главаря можно узнать по запаху лаванды. У нее самой нос был слабый, зато сын с завязанными глазами мог по запаху отличить ячменное поле от овсяного. По ночам мать и сын ложились спать на сене в хлеву — ждали, не потянет ли откуда лавандовым спиртом. Мальчик, устав от дневных игр, быстро засыпал. Мать запретила ему играть днем. Тогда он стал убегать из дома через окно или трубу. Она привязывала его к топчану, не давала есть и пить. Держала его, привычного к ласке, в ежовых рукавицах. Сын, обмотанный веревкой, мучительно страдал от дразнящих ароматов печеного хлеба и ошпаренной крапивы, и на его переносице выступал свирепый пот.

Сельчане расчистили узкую полосу вдоль реки. Только начали копать ямы, как увидели, что в долину спускаются Милка и Керанов. Керанов в серых брюках, засунутых в короткие мятые сапоги, в кепке на поседевшей львиной гриве, с трудом одолевал спуск. Он всю жизнь прожил в селе, если не считать коротких отлучек в Русе, где он заочно учился на инженера-механика, а казалось, будто он с трудом ходит по деревенской земле. Керанов ежедневно в одно и то же время проходил короткое расстояние от своего дома, все глубже уходившего в землю с каждым дождем, и ремонтной мастерской. Там он по привычке бил в железное клепало и принимался ремонтировать машины. Сельчане помнили, каким он был до вражды, вспыхнувшей однажды летом между ним и Андоном Кехайовым. Тогда, в двадцать пять лет, он жил для людей, и никто не мог подумать, что он может впасть в отчаяние. Но вот все стали замечать, что с тех пор, как в кооперативе появилась Милка, грусть его начала таять.

Керанов и Милка спустились в долину, к свежевспаханной полосе, на которой уже было вырыто два десятка ям. Керанов посмотрел на народ, на кипучее утро и почувствовал, что его охватывает восторг, будто он присутствует при сотворении мира. Сельчане побросали кирки и лопаты в ямы и стали подходить к Керанову и Милке.

— Отдохнем, перекусим и, поплевав на руки, опять за работу, — сказал Маджурин. — Кто заслужил, подходи!

— А мы заслужили? — спросил Керанов.

— Надо посмотреть, — ответил Маджурин, а толпа со смехом повалила к меже, где пестрели узелки с едой.

Шутка поостудила радость Керанова, и тут он увидел, что ямы копают слишком близко одну к другой. Благодарный Маджурину за отрезвление, он подозвал Милку, и они отправились вслед за сельчанами к подножию холма. Там уже подшучивали над пареньком в шинели, длинным и тонким, как обструганный прут, с коротко стриженными волосами и белесыми пятнами на лице, напоминающими следы ожогов.

— Ну-ка, Бочо, ты все знаешь, — выкрикивал Ивайло, его ласковый от природы голос смягчал насмешку, вихор на лбу подпрыгивал, — ну-ка скажи, как наша работа, годится?

— А что, и скажу, небось, я не глупее других, — пыжился Бочо.