Георгий Караславов - Повести

«Вот что их беспокоит!» — оживился Гашков, словно нащупал слабое место своих противников.

Он снова склонился над газетой.

«Колоссальный долг, доставшийся в наследство от войны и исчисляющийся тысячами миллиардов, способен остановить всякое дальнейшее развитие общества».

Против этого трудно было возражать, но именно поэтому старый Гашков разозлился. «Н-да, — он закрутил головой, — эти лоботрясы знают, куда бить!»

Статья заканчивалась словами, насторожившими Гашкова.

«Старое общество безвозвратно осуждено на гибель. Рушатся его основы, и бешеная ярость буржуазии не предотвратит его окончательной гибели. Эта ярость только доказывает его бессилие. Мощная волна коммунистических идей, прокатившаяся по всему миру, — предвестник близкой и несомненной победы нового общества».

Старого сельского богача трясло как в лихорадке. Его охватил необъяснимый и непреодолимый страх. Раз Русин тайком читает эту газету, все это не пустые угрозы тесняков.

«Что делать?» — спрашивал себя ошеломленный Гашков.

Однажды он видел, как их река вышла из берегов. Это произошло после проливных дождей. Вода была мутной, темной, как берега, она сметала все на своем пути, и ничто живое не могло остановить ее стремительного напора.

Коммунизм казался ему сейчас таким же сильным и грозным, как вышедшая из берегов река.

«Уж не наступило ли время второго пришествия?» — думал пораженный своим невольным сравнением Гашков.

Каждое слово этой статьи и жгло, и западало в душу… Да, страшна эта газета, опасна!

Он сунул газеты на прежнее место, поправил покрывало, чтобы молодые не догадались о его посещении, и тихо, на цыпочках, вышел, стараясь не ступать на половики.

Внизу, как уже много лет подряд, хлопотала жена, неутомимая, внимательная, покорная. Гашков сел на топчан, сжал голову обеими руками. В дверях показалась Гашковиха, недоуменно остановилась, потом вошла. Муж не поднял головы, не взглянул на нее. Его часто мучили боли в желудке, и она привыкла к его ворчанию, плохому настроению, раздражительности. Женщина хотела выйти из комнаты, но ей показалось, что на этот раз ему намного хуже, чем обычно. Она подошла к мужу, постояла над ним, ожидая, когда он поднимет голову. Тогда она спросит, что с ним, как ему помочь, но муж не изменил позы. Она села рядом, положила ему на плечо руки.

— Очень болит, Добри? — спросила она так ласково и участливо, что ему стало жаль эту мученицу, с самого дня свадьбы старавшуюся угодить ему, расположить к себе, завоевать право на человеческое отношение, на теплое слово.

Он отстранил ее руку, поднял голову. Жена вопрошающе вглядывалась в его серое усталое лицо. В его глазах застыли горечь и обида.

— Ничего у меня не болит, — сухо сказал он.

Ей хотелось расспросить мужа, хотелось, чтобы он хоть раз излил ей свою душу, поделился своими мыслями, своей мукой, но она боялась рассердить его. Разозлившись, он грубил ей, безжалостно осыпал самыми обидными словами, окидывал презрительным взглядом.

— Может, поешь чего-нибудь? — перевела разговор Гашковиха на тему, которая не могла вызвать в нем гнева.

— Не хочу! — ответил Гашков, и женщина не могла понять, действительно ли он еще не проголодался или хочет от нее отвязаться.

Раньше, когда у него было тяжело на душе или политические события развертывались не так, как ему хотелось, Гашков шел к Лоевым и подолгу толковал со своим старым верным другом и соседом. Они безоговорочно осуждали всех, кто не разделял их взглядов, грозились все поставить на свои места, когда их партия придет к власти. Тогда они беспредельно верили в Россию, в ту Россию, которая принесла им свободу.

Сейчас Гашков с грустью вспоминал те времена. С какой головокружительной быстротой все переменилось! Он не мог принять советской власти. Революция, которую разные негодяи совершили в ноябре [5] По новому стилю. Новый календарь в Болгарии ввели в 1916 году. позапрошлого года, по его мнению, была делом рук антихристов. Перемены, которые произошли и продолжали происходить там, по его убеждению, противоречили установленным порядкам и законам.

И вот он, старый, уважаемый прежде богатый человек, остался в одиночестве, отвергнутый жизнью и людьми. Отошел от него и Ангел Лоев. Два приятеля, несмотря на родство, почти не встречались, но и при встрече разговора по душам не получалось. Сыновья обратили старого Лоева в свою веру — в этом Гашков не сомневался. Особенно постарался младший сын, Илья. Несколько раз Гашков затевал с ним спор, хотел вправить ему мозги, но молодой тесняк был языкастым, говорил как адвокат, в долгу не оставался и доводил старика до отчаяния. Гашков пыхтел и сыпал проклятиями. Он чувствовал себя отставшим от времени. Ему казалось, что жизнь и люди ушли вперед, но бежать за ними, копаться в книгах и газетах, чтобы спорить с горластой молодежью, ему не хотелось. Да и не по силам было. А бессилие озлобляло.