Александр Бушков - Сборник Спаситель Короны

Ну конечно, за дверями были наготове лакеи… Я не хотела, чтобы меня лишний раз унижали, хотела сохранить хоть капельку самолюбия. И уселась сама. Оказалось, эти змеи очень гибкие, старик без труда изогнул их так, что шары оказались у самых моих висков. И что-то стал делать с ящиком.

Боли и правда не было. Но то, что началось… Даже не знаю, как описать… Мне в глаза будто ударила лавина из лиц, комнат, лестниц, парков… все смешалось в голове… в уши сто голосов кричали что-то… Я потеряла сознание. Когда очнулась, нигде ничего не болело, старика не было, остался один граф. Он тут же спросил:

— Кто у тебя начальник тайной полиции?

«Откуда я знаю? — хотела я ответить. — У меня и тайной полиции нет…» И вдруг отбарабанила:

— Барон Скалитау.

— А церемониймейстер?

— Граф Филори, — так же быстро сказала я, ничего не понимая.

Он задал еще несколько вопросов, точно таких же — кто занимает такую-то должность при дворе. Я моментально называла имена. И знаешь, каждый раз у меня сами собой всплывали в памяти лица всех этих людей.

— Все великолепно, — сказал граф. — А теперь поброди-ка мысленно по своему дворцу. Ну, скажем, для начала — из тронного зала в малый кабинет короля…

И у меня тут же получилось! Я мысленно шла по коридорам и переходам, которые прекрасно знала, уверенно сворачивала, поднималась, спускалась… Попробовала еще, еще… Я теперь знала королевский дворец так, словно прожила там всю жизнь, любое место, какое граф называл, тут же вставало перед глазами…

Обучающая машина, конечно. Сварог сам прошел через такую. Литта описывала, похоже, тот же образец… но мать твою, техника ларов, сколько раз говорилось и подтверждалось опытным путем перестает работать в Горроте! Как они ухитрились, умельцы?

— Вернулся старик, — продолжала Литта. — Переглянулся с графом, тот кивнул, и граф сказал мне:

— Будет еще одна процедура. Теперь убедилась, что это не страшно?

— А я и в первый раз не боялась, — отрезала я.

Он присмотрелся ко мне, хмыкнул:

— Ну-ну, самоутверждайся… Если не во вред делу — сколько тебе угодно…

Старик снова придвинул мне шары к вискам. Теперь было чуточку по-другому: глаза словно туманом заволокло, я оставалась в полном сознании, только в висках легонечко, совсем не больно покалывало. Когда это кончилось, граф сказал:

— Ты помнишь, что у тебя в верхнем ящике розового комода в опочивальне?

У меня перед глазами встала опочивальня королевы Эгле, и я ответила без запинки:

— Два гребня, позолоченный с изумрудами и костяной, из клыка того вепря, которого я сама убила в Каталауне… Изумрудная брошь… Коробочка сахарных барашков для сына… Перстень…

— Достаточно, — прервал он. — Встань и пройдись по комнате.

Я подчинилась. И вдруг поняла, что у меня изменились походка, движения… Они тоже были не мои… Я теперь совершенно по-другому поправляла волосы, садилась, подавала руку для поцелуя.

— Это тоже она? — спросила я графа.

— Да, — сказал он спокойно. — Поняла? Умница. Ты будешь двигаться, как она…

За ужином оказалось, что и приборами я теперь пользуюсь по-другому, другими движениями. А вечером, когда пришел граф, оказалось, что и любовью я теперь занимаюсь совершенно по-другому… Ты помнишь, как мы… сегодня?

— Где ж тут забыть? — фыркнул Сварог. — Часа не прошло…

— Это была Эгле, — сказала Литта, глядя очень печально. — Понимаешь? Не я. Она. Нет, удовольствие-то получала я… но в прежней жизни я любовью занималась чуточку иначе. Так с тех пор и пошло, все эти два года — я ходила ее походкой, двигалась ее движениями, любила ее ухватками… Мое, прежнее, пропало навсегда. Это жуткое ощущение, я к нему привыкала очень долго. Моим осталось только сознание и воспоминания. Все остальное — ее. Так жутко было поначалу… Наутро я сказала графу: хочет он или нет, а я напьюсь вдрызг, в лежку… Он сказал: пожалуйста, все закончено. Я попросила принести шесть бутылок…

Дальнейшее Сварог слушал вполуха. Думал о другом — о тех обрывках знаний, что выдернули из сознания настоящей Эгле и вложили в голову Литте.

Теоретически, ему давно рассказывали в Магистериуме, возможно полностью вынуть сознание, личность человека и вложить в голову другому, начисто уничтожив при этом личность прежнюю, а «высосанного» оставить полным идиотом. Именно теоретически — потому что за попытку претворения такого в жизнь еще лет пятьсот назад тогдашний император ввел смертную казнь. Независимо от личности провинившегося. Даже за попытку собрать необходимую для этого аппаратуру — смертная казнь. Мудрый был человек, надо отдать ему должное…