Эмили Рускович - Айдахо [litres]

– Тебе снова нехорошо? – спрашивает Дженни, брови озабоченно приподняты, во взгляде бесконечное сочувствие. – Ты поела? – не отступается она. Кто бы мог подумать, что Дженни способна нормально беседовать? Просто болтать о житейском?

Затем Дженни произносит – таким тоном, будто они сестры, будто ей под силу успокоить Элизабет, будто у них какая-то общая тайна:

– У меня есть идея, тебе понравится.

Взгляд Элизабет то и дело натыкается либо на Дженни, либо на вазу с цветами, и в конце концов она просто зажмуривается. У нее нет сил, нет сил выставить Дженни за дверь. Наступает молчание. Раздаются шаги. Когда Элизабет открывает глаза, Дженни стоит у тумбочки и снимает паутину с пластиковых цветов, рассеянно, по-матерински собирая ее в ладонь. Хмурясь, она скатывает из паутинок одну большую бусину. Эту бусину она бросает в мусорное ведро, поставленное у кровати на случай, если Элизабет снова будет тошнить.

– Не хочешь узнать, что за идея? – спрашивает Дженни, теперь уже робко, и примирительно вскидывает брови.

– А как тебе такая идея, – отвечает Элизабет с агрессией, какой сама от себя не ожидала. В своем голосе она слышит все, на что вдруг стала способна. – Тащи топор, а я буду изображать твою…

Дочку, дочку, дочку, дочку

Элизабет не верится, что это слово слетело с ее губ. Целый ужасный день оно эхом отскакивает от зашторенных стен ее снов, белых и колышущихся, как и само это слово, вдох-выдох, жестокое дыхание. Ничего другого она не слышит. Дженни больше не приходит в лазарет. Элизабет не ест.

Капеллан застает ее в слезах. На этот раз он ей не улыбается. Он просто говорит:

– Ну здравствуйте.

Нет ничего хуже, чем капеллан, заранее готовый к разочарованию.

– Здравствуйте, – выдавливает она. Может, он приободрится, увидев, какая она приветливая, даже сквозь слезы. Он нужен ей, в кои-то веки. Он садится на стул.

– Вам надо есть, – говорит капеллан. Он ставит на одеяло баночку с персиками с крошечной пластиковой ложкой.

Как это трогательно, что он принес персики, а не груши. Есть в этом некий проблеск надежды, будто он подумал: «А вдруг и правда все дело в том, что она не любит груши?» Он все еще верит в нее, и, чтобы как-то его отблагодарить, она берет баночку и отрывает фольгу, но уже от одного запаха густого, прозрачного сиропа ее начинает мутить.

– У меня для вас тут еще кое-что… – Он подпускает в голос нерешительности, как бы давая ей понять: никаких гостинцев она не заслужила. Тут она замечает у него под мышкой свернутые в трубку листы. Он расправляет их и бросает на одеяло.

– Что это?

– То, чего вы хотели, – устало произносит он. – Взгляните.

Отодвинув персики, Элизабет смотрит на листы, но ей так страшно при мысли о том, какие ей приписывают желания, что она ничего не может разобрать. В глазах снова стоят слезы.

– Ну? Что скажете? – спрашивает он.

– Не знаю.

– Прочитайте вслух.

Помедлив, она берет листы. На них напечатаны стихи, а вокруг мелким почерком надписи от руки.

Она читает заголовок:

– У. Б. Йейтс. «Два дерева».

Она смотрит на капеллана, потом в текст. Вдоль страницы бегут узкие колонки поэзии, ксерокопия из книги.

– Прочитайте заметки на полях.

Прищурившись, она вглядывается в исписанный синими чернилами листок. Сперва ей удается различить только

Э и Д. Э сказал. Д сказал.

Эйбрам и Дамьяни, ее учителя.

Э сказал: что, по-вашему, означает горькое стекло? Сара сказала: но Господь никогда не спит. Д сказал: Сара, прочтите нам эту строчку.

Элизабет поднимает глаза. Капеллан наклонился вперед, упершись локтями в колени, а подбородком – в ладони.

– Откуда это? – спрашивает она.

– Тут все, что было сказано на уроке в четверг. Разбор каждой строфы. Каждый вопрос и ответ.

– Мне снова можно ходить на занятия?

Ее ошибка вызывает у него только презрительную усмешку.

– Нет, не можно. – Он встает, покачивая головой.

– Не хочу показаться неблагодарной, – говорит она, – но я правда не понимаю, что это.

– Дженни Митчелл будет писать для вас конспекты. Это ее распечатки. Она отдает их вам. Там пара чистых листов, где вы можете написать вопросы, и на следующем уроке она их задаст. Она сказала, что могла бы сдавать под своим именем ваши стихи. Чтобы вы получали советы. Я не в восторге от этой затеи, но раз она старается не для себя, я, так и быть, закрою глаза на обман. Она не ищет славы за чужой счет. Она записалась туда ради вас.

– А-а… – шепчет Элизабет, но капеллан ее не слышит, он велит ей съесть персики и уходит.