Чжан Юэжань - Кокон [litres]

Холодный ветер зарылся худыми руками в папины волосы, поднял их дыбом. Я смотрела на его щетину, она доходила до самых ушей и напоминала жесткую непослушную траву в бескрайней степи, из-за нее папа был похож на беглеца, на преступника, который скрывается от правосудия. У меня даже появилось странное чувство, что человек рядом – не мой папа, а какой-то чужой мужчина. Я представила, что он возьмет меня в заложники и куда-нибудь увезет.

Пусть везет куда хочет, главное, подальше отсюда.

– Прокатишься на колесе обозрения? – спросил папа. – Вон там. А я здесь подожду.

Я отказалась и опустила голову, ковыряя сморщенную шкурку от батата. Сам батат я уже съела, и он горел в желудке, как огненный шар. Мы посидели еще немного, потом папа как будто внезапно понял, что ему не скрыться от ответственности за повисшее между нами молчание, и заговорил:

– Ты не замерзла? Давай прогуляемся вокруг озера?

Я очень замерзла, но сказала, что мне не холодно. Мы зашагали вдоль берега, я незаметно втянула руки в рукава. Пасмурное небо отливало синим, как ушибленная коленка. В парке не было ни души. И с тех пор как мы вышли из школы, нам не встретилось ни одного человека. Поэтому у меня были причины верить, что в этот день все устроено специально для нас. Небо постепенно темнело, папа зашагал быстрее, под конец мне уже приходилось бежать, чтобы поспеть за ним. Я видела, что он поставил перед собой цель и очень хочет до нее добраться. Я чувствовала, как сильно это желание, папа будто спешил что-то себе доказать и сражался сам с собой.

Мы прошли от западного берега озера до северного. Последние солнечные лучи исчезли. Папа вдруг резко остановился.

– Ладно, все равно не дойдем, – объявил он. – В прошлый раз мы плыли на лодке, тогда мне не показалось, что эта беседка так далеко.

Тяжело дыша, он достал сигареты и печально посмотрел вдаль. Я очень расстроилась: неужели он так быстро признал поражение и сдался?

– Пойдем, осталось немного, – предложила я.

– Нет. – Он покачал головой.

– Мы дойдем, ну пожалуйста, пожалуйста, – взмолилась я и неожиданно расплакалась.

Папа не просто несчастлив. От него веет распадом. Что-то в нем уже умерло. Страсть, вера, воля к борьбе. Они погибли безвозвратно. Кажется, папа сам это хорошо понимал, но в этот раз, не желая сдаваться, решил сделать еще одну попытку. Я не знала, что изменится, если мы дойдем до беседки, но видела, что для него это очень важно. Даже такая ничтожная, мелкая победа могла послужить утешением и снять груз с его сердца.

Я сказала, что сама хочу дойти до беседки, умоляла его пойти со мной. Я плакала, тянула его за плащ, но папа стоял на месте.

– Хватит. Может, перестанешь капризничать? – раздраженно оборвал он меня. – Ты уже большая, должна понимать, что к чему.

Я застыла как оглушенная. Эти слова были страшнее всего на свете. Я надеялась, что папа увидит, какая я взрослая и понятливая, и полюбит меня. Но теперь все было испорчено.

Всхлипывая, я шагала за ним из парка. Он увидел свет в ресторанчике напротив и направился туда. Я спросила, пойдем ли мы к дедушке, – если нет, надо позвонить и предупредить их. Но папа как будто не слышал, вместо ответа он поспешно зашел внутрь.

Ресторанчик оказался совсем маленький, всего на четыре стола, кухня была устроена прямо в зале. Средних лет женщина стояла в дверях и перебирала овощи. Второй хозяин, молодой паренек, выудил из чана с водой живую рыбу, швырнул на доску и со всех сил стукнул ее по голове кухонным ножом. Рыба яростно била хвостом, брызги летели во все стороны. Мы сели, и папа нетерпеливо потребовал бутылку байцзю [61] Байцзю – традиционный китайский алкогольный напиток крепостью от 40 до 70 градусов. . Парень был занят рыбой и не мог сразу к нам подойти. Папа сидел как на иголках, то и дело озираясь по сторонам и вертя в руках зажигалку. Дождавшись байцзю, он выпил все в несколько больших глотков и тогда наконец успокоился, глаза заблестели, скопившийся в них за день туман рассеялся. Папа мало-помалу развеселился и теперь сидел, покачиваясь на стуле.

– Может, и тебе немного плеснуть? – Он помахал передо мной рюмкой. – Согреешься.

Не дожидаясь ответа, он попросил вторую рюмку. Разливал папа очень осторожно, но все равно расплескал немного водки. Я снова заметила, как дрожат у него руки.

– Столько хватит? Ага, хватит, – ответил он сам себе, оглядел рюмку и протянул ее мне.

Я сделала маленький глоток, и язык обожгло огненными искрами. Нам выносили новые и новые блюда, скоро весь стол был заставлен, но ели мы мало. Папа едой явно не интересовался. А у меня в желудке будто разрастался тот печеный батат. К тому же мне не хотелось смотреть, как тарелки пустеют, – когда все съедено и выпито, сердце наполняется грустью, ведь это значит, что застолье окончено и пора прощаться.