Бровман представил, какой это может быть фокус, и, подергивая плечами от холода, поспешил в санаторий. Он не оглядывался, но чувствовал, что женщина смотрит ему вслед – скорее всего, склонив голову набок; он дорого бы дал, чтобы никогда больше не видеть, как она смотрит. И действительно, никогда больше не видел.
В первый же год войны шарашку Антонова эвакуировали в Омск, в условия далеко не комфортные, но безопасные. В марте сорок второго года их повезли в баню, и Сцилларда там забыли. В этом не было ничего удивительного, присматривали за ними плохо, Карл Сциллард, в отличие от американского брата, был не особенно ценный кадр, жизнь в Омске у них была почти вольная, а прапорщик, который возил их в этот день мыться, был вообще рохля; кроме того, Сциллард научился за эти годы быть почти невидимым, его и коллеги не очень замечали. Он постоянно был поглощен мыслями о жене и дочери, мысленно вызывал их, пытался установить контакт. Он ничего не знал о них с начала войны.
Оставшись во дворе бани один, он растерялся. Он и до этого был мрачно-растерян, потому что в бане посмотрел вдруг на свое тело, которого прежде как-то не замечал, и увидел, что оно уже стариковское, что он тщедушен и сам себе противен. И Сциллард задумался о своей задаром прошедшей жизни, в которой он не совершил никаких научных подвигов и вполне мог быть счастлив с женой, которую любил действительно; ну не всем же быть научными гениями, некоторые могут быть посредственными математиками, тихими мещанами. Он потому и сбежал в СССР, что здесь, казалось ему, можно посильно участвовать в строительстве нормального общества. Но общества никакого не получилось, жизнь его была сломана, а семья безнадежно утрачена, хотя надежда, разумеется, умирает последней. Сам Сциллард был венгр, а жена у него была русская, и он надеялся, что свои как-нибудь не дадут ей пропасть. Он стоял во дворе бани среди омского марта, похожего на московский январь, и прикидывал, как ему добираться до завода, где они жили и работали. Он примерно представлял этот завод, улицу Куйбышева, но у него не было ни денег, ни документов, вообще никаких доказательств его бытия. Идти через центр он боялся, здесь его приметил бы первый же постовой. И Сциллард решил как-нибудь доползти по окраинам – он давно не передвигался без охраны, панически боялся просто идти по улицам чужого города, которого вдобавок не знал.
Окраины Омска были темны, безлюдны, барачны. Сциллард шел и оглядывался, сунув руки в карманы. Хотелось курить, но закурить он почему-то боялся. Ему представлялось, что курение на улице без команды может выглядеть вызывающе. Кроме того, его самовольная отлучка – которую, конечно, поставят в вину ему, а не прапорщику – могла выглядеть побегом, по военному времени это был конец, не спасла бы никакая шарашка, в которой от него вдобавок было мало толку. Сциллард бы, конечно, полз, если бы ползущий человек не привлекал дополнительного внимания. Чтобы чувствовать себя чуть храбрее, он стал повторять стихотворение одного забытого венгерского поэта; он вообще редко вспоминал родной язык, но теперь, в обстоятельствах совершенно невыразимых, именно этот язык стал его последней опорой.
Holdfény alatt járom az erdőt.
Vacog a fogam s fütyörészek.
Hátam mögött jön tíz-öles,
Jó Csönd-herceg
És jaj nekem, ha visszanézek.
Óh, jaj nekem, ha elnémulnék,
Vagy fölbámulnék, föl a Holdra:
Egy jajgatás, egy roppanás.
Jó Csönd-herceg
Nagyot lépne és eltiporna .
По-русски это было примерно так. Под лунным светом брожу я по лесу. Зубы стучат. Насвистываю. Позади меня идет десятисаженный добрый князь Тишины. И горе мне, если я обернусь. О, горе мне. Замолчи я или обрати я свой взор вверх, вверх на луну – вскрик, хруст. Добрый князь Тишины сделает большой шаг и растопчет меня.
Сциллард интуитивно нащупывал путь, вспоминая одну публикацию в научном журнале, им давали до войны научные журналы, в том числе недоступные в СССР: один гриб так строил свою грибницу, что она напоминала парижское метро. Как это так? Неужели гриб знал парижское метро? Но оказалось… Ему послышались шаги. Нет, показалось… Он как бы рассказывал это дочке, он часто разговаривал с ней так и был уверен, что она слышит… Но оказалось, что гриб строит свою грибницу наиболее рациональным способом, и точно так же было построено парижское метро! Тогда грибу предложили найти выход из лабиринта, поместили его в лабиринт, и что же? Он нашел кратчайший путь! Так неужели я глупее гриба?
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу