Ален де Боттон - Курс любви

Ребенок учит взрослых и еще кое-чему: подлинная любовь должна непрерывно стараться максимально позитивно трактовать поведение ребенка, особенно то, которое (в любое время) можно принять за непослушание.

Родителям приходится догадываться, что на самом деле означает плач, пинок, горе или гнев. И что отличает родительскую программу трактовки (от происходящего в обычных взрослых отношениях), так это – милосердие. Родители знают: пусть их дети и испытывают неприятности или боль, в природе своей они хорошие. Как только обнаруживается реальная причина, терзающая малыша, их статус в глазах родителей восстанавливается: о, эта реакция так естественна! Когда дети плачут, мы не обвиняем их в неподобающем поведении или в жалости к себе – мы выясняем, что их огорчило. Когда они кусаются, мы знаем, что они, должно быть, испуганы или возмущены. Мы понимаем, как коварно могут сказываться на состоянии малыша чувство голода, переменчивый желудочно-кишечный тракт или нехватка сна.

Насколько же мы были бы добры, если бы сумели перенести хотя бы частичку этого инстинкта в отношения со взрослыми людьми, если бы и в них мы могли заглядывать за пелену раздражительности и озлобленности и распознавать страх, смятение и изнеможение, которые почти неизменно там присутствуют. Вот это бы и значило взирать на род человеческий с любовью.

Первое Рождество Эстер проводит с бабушкой. Она проплакала в поезде большую часть пути до Инвернесса. Ее мать с отцом бледны и истерзаны ко времени, когда они добираются до дома с террасами. Дома что-то вызывает у Эстер боль, но она никак не поймет, что и где. Родители подозревают, что ей слишком жарко. Убирают одеяло, потом ее вновь им кутают. На ум приходит новая мысль: возможно, это жажда, или, наверное, солнце, или звуки телевизора, или мыло, каким ее мыли, или какая-нибудь аллергия на простыни. Больше всего впечатляет, что ни разу не предполагается, будто это просто раздражение или горечь: ребенок всегда (в глубине души) хороший. Родителям просто не удается понять, в чем корень беды, несмотря на то что перепробованы уже и молоко, и массаж спинки, и присыпка, и ласки, и менее тугой воротничок, усаживание, укладывание, мытье и хождение вверх-вниз по лестнице. Под конец бедняжку вырывает пугающим количеством сластей из бананов и коричневого риса – прямо на ее новое льняное платьице, ее первый рождественский подарок, на котором бабушка вышила «Эстер», – после чего она сразу же засыпает. Не в последний раз, зато при бесконечно большем участии всех вокруг ее отчаянно не понимают.

Как родители мы узнаем о любви еще одно: насколько велика власть над людьми, зависящими от нас, и, следовательно, каковы наши обязанности в том, чтобы осторожно обходиться с теми, кто попал под нашу опеку и милость. Мы узнаем о нежданной власти причинить боль, не желая того, внушать страх эксцентричностью или непредсказуемостью, беспокойством или мимолетным раздражением. Мы должны приучать себя быть такими, какими нужны другим, а не какими могут повелевать нам быть наши собственные непосредственные рефлексы. Варвар должен бережно держать хрустальный кубок, иначе он может рассыпаться в его мясистом кулаке, как сухой осенний лист.

Рабиху, когда он сидит рано по утрам в выходные с Эстер, пока Кирстен отсыпается, нравятся игры, в которых он изображает различных животных. Не сразу до него доходит, до чего страшным он может казаться. Раньше и в голову не брал, какой он огромный, какими странными и грозными могут быть его взгляды, насколько враждебно способен звучать его голос. Притворный лев (на четвереньках на ковре), к ужасу своему, обнаруживает, что его маленькая подружка по игре криком зовет на помощь маму и отказывается успокаиваться, несмотря на папины уверения, что гадкий старый лев уже убежал, а добрый папа вернулся. Он ей не нужен ни в каком виде, нужна только ласковая и заботливая мама (той приходится вставать с постели, как по тревоге, а потому она не очень-то признательна Рабиху). Он осознает, насколько осторожен должен быть, когда знакомит дочку с разными сторонами окружающего мира. Не должно существовать никаких привидений: само слово наделено силой внушать ужас. И никаких шуток про драконов, особенно после наступления темноты. Имеет значение, как именно он впервые разъясняет ей, что такое полиция, и различные политические партии, и отношения между христианами и мусульманами… Он понимает, что никогда не увидит никого в столь беспечном состоянии, в каком имел возможность узнавать дочку (он был свидетелем ее героической борьбы за то, чтобы перевернуться со спинки на животик, и того, как она написала первое слово), и что его священный долг – никогда не использовать против дочери ее слабости. Циник по натуре, он знакомит дочь с миром с упором на добро: да, считает Рабих, политики стараются изо всех сил; ученые в данный момент работают над исцелением болезней – и на это время было бы очень правильно выключить радио. В более захудалых соседних районах города, по которым они проезжают, он чувствует себя апологетом-чиновником, устраивающим турне какому-нибудь важному лицу из-за границы. Надписи и рисунки на стенах скоро закрасят, те фигуры в капюшонах орут, потому что радуются, деревья в это время года прекрасны… В компании своей маленькой пассажирки ему наверняка стыдно за своих сверстников-взрослых. Что же до его собственной натуры, то и она смягчилась и стала проще.