Ален де Боттон - Курс любви

Слова Кирстен сразу действуют как целительный бальзам. Рабих переполнен любовью к своей жене, которая плохо умеет выражать чувства и совсем не безупречна. Ее признание – это лучший подарок по случаю его возвращения домой, каким она могла бы одарить мужа, и величайшая гарантия крепости их любви. Ни ему, ни ей не надо быть совершенными, размышляет он, им только нужно иногда делиться друг с другом объяснениями, без которых порой бывает трудно.

Чтобы иметь крепкие отношения, не требуется быть постоянно благоразумными: нужно просто позволить себе в некоторых вещах быть немного сумасшедшими.

На третью годовщину свадьбы Рабих преподносит Кирстен в подарок поездку на выходные в Прагу. Они останавливаются в маленькой гостинице около собора Святых Кирилла и Мефодия, фотографируются на Карловом мосту, говорят о жизни по возвращении домой, удивляются, как быстро летят годы, и посещают Штернбергский дворец [28], чтобы посмотреть на раннюю европейскую живопись. Там Кирстен задерживается перед небольшой картиной шестнадцатого века: Богородица с Младенцем.

– До чего же ужасно то, что случилось с ее обожаемым малышом в конце… как можно перенести такое? – задумчиво спрашивает она.

То, как она умеет как бы по-новому пропускать через себя мысли даже о давно известных фактах, подумал Рабих, вдохновляет. Картина для нее – не предмет ученого анализа, нет, она прообраз самой горькой родительской трагедии и в этом качестве вызывает ее сочувствие не менее живо или спонтанно, чем она выразила бы его кому-то, чей сын только что погиб на мотоцикле в автокатастрофе на шоссе к Форт-Уильяму. Кирстен очень хочется сходить в Пражский зоопарк. Давным-давно каждый из них не проводил столько времени рядом с животными, за исключением, возможно, мимолетной ласки к какой-нибудь случайной кошке или собаке. Первое, о чем они подумали, это до чего же странно выглядят все обитатели: верблюд, скажем, с выгнутой подковообразной шеей, с двумя поросшими мехом пирамидами на спине, с ресницами, словно обильно накрашенными тушью, с рядом торчащих желтых зубов. Бесплатная брошюра снабжает их фактами: верблюды способны десять дней передвигаться по пустыне без питья, их горбы наполнены не водой, как считает расхожая мудрость, а жиром, ресницы их предназначены для защиты глаз во время песчаных бурь, а их печень и почки вбирают каждую каплю влаги из пищи, какой питаются эти животные, отчего верблюжий навоз сухой и плотный. Все животные различаются, поскольку развивались, чтобы благоденствовать в очень конкретной окружающей среде, сообщает далее брошюра. Вот отчего у малагасийской прыгающей крысы такие большие уши и сильные задние лапы, а у амазонского краснохвостого сома по хребту тянется маскирующая пятнистая полоса цвета песка.

– Конечно, – вмешивается Кирстен, – только эта приспособляемость не очень-то помогает, когда твоим новым местом обитания на самом деле является Пражский зоопарк, где ты живешь, будто в бетонном номере отеля, где пищу подают три раза в день через лаз и где нет никаких развлечений, кроме туристов. Ты просто становишься жирнее и вспыльчивее, как этот несчастный миляга-меланхолик, орангутанг, созданный для жизни в лесах Борнео, а вовсе не для содержания тут.

– Но, наверное, в этом плане люди ничем не отличаются от животных, – вставляет Рабих, несколько опешивший от того, что примат вызывает такое большое сочувствие у жены. – Мы тоже наделены инстинктами, которые были бы полезны на равнинах Африки, но здесь и сейчас от них нет пользы, только неприятности.

– Что за инстинкты?

– Чрезмерная настороженность к ночным звукам, которая сейчас попросту лишает нас сна, стоит только в какой-нибудь машине сработать сигнализации. Или страсть к поеданию сладкого, от которой мы лишь толстеем. Или едва ли не вынужденное желание рассматривать ножки незнакомок на улицах Праги, что раздражает и обижает наших спутниц…

– Мистер Хан! Как не совестно прибегать к Дарвину, чтобы вызвать во мне жалость к вам за то, что у вас нет семи жен и вам не дали еще одного мороженого…

Поздним воскресным вечером, измотанные, они наконец-то приземляются в Эдинбургском аэропорту. Чемодан Кирстен сходит с транспортера второй. Рабиху такой удачи не выпадает, так что они ждут, сидя на лавочке у зашторенного буфетного ларька. Стоит необычное для этого времени года тепло, и Кирстен от нечего делать гадает, какой будет погода завтра. Рабих достает телефон и уточняет: плюс семнадцать градусов и весь день солнечно – замечательно. Тут же он замечает свой чемодан на транспортере, идет забирает его и ставит на тележку. Перед самой полуночью они садятся в автобус, идущий в центр города. Вокруг такие же уставшие, как и они, пассажиры, задумчивые или дремлющие. Неожиданно вспомнив, что надо послать эсэмэску коллеге, Рабих лезет в правый карман пиджака за телефоном, потом ищет в левом кармане, потом встает с кресла и проверяет карманы брюк.