Роман Солнцев - Золотое дно

Сияя серыми глазами, девушка вскочила перед начальником.

— Товарищ Васильев, найдите его! Вы единственный человек, которого я знаю.

«Мне некогда, товарищ, — хотелось ответить Васильеву, но, сам не зная почему, кивнул ей. — Проедусь еще раз на гребенку. Загляну к взрывникам. Надо думать, думать. Протолкнуть что-нибудь с нижнего бьефа в дырки, где нет течения? А ну как двинет. Нет, страшно. Ты и так потерял одного человека».

Они ехали в «Волге», и Вера ахала, гладя по сторонам:

— Медведей тут много? А совсем молодые парни есть? А Хрустов — женатый? Нет? Ну, я ему! А где тут питаются? И все время ветер? А Танька в библиотеке работает? Вы не знаете? Почему? А сколько у вас народу всего? Семь тысяч? И вы всех знаете? Никого не знаете? А вы женаты? А где жена? В Москве? Не хочет сюда ехать? Балда она и все! Извините, я не люблю вокруг да около. А вы почему желтый такой? Вы не казах?

«Я грустный, — усмехаясь, мысленно отвечал Васильев этой милой и назойливой девице. — А скорее всего, печень больная. Потому и желтый».

— А когда свет дадут? Ну, ГЭС когда свет даст? Еще не скоро? Это хорошо, я успею поработать. Ой, какой кран! Он выше всех домов, да? А если упадет? Я понимаю, не падает… а если упадет? А это что за ящики? Это щиты? Какие щиты? А-а, бетон закрывают. Целые горы ящиков… пускай щитов. Смешно!

Она говорила без умолку, пока Васильев не подъехал по льду к шатровой палатке и отвел в сторону полог. Но там никого уже не было — ни Хрустова, ни водолазов. Васильев показал на брезентовый пол.

— Вот здесь лежал. Только что.

— Уже умер?! Мы с мамочкой так и думали!

— Нет, он жив, — смеясь до неприличия громко, отвечал Васильев. — Он под лед нырял. Герой он!

— Герой! Я ему бороду вырву!..

— Замечательно вы защищаете сестру. Если бы я был холост и помоложе, я бы влюбился в вас.

— А вы и так влюбитесь! — разглядывая его, сказала дерзкая девчонка. — Вот прямо сейчас, раз, два, три… Ну, как? — Она засмеялась, показав белые острые зубки. — Не чувствуете?

— Видите ли, я как жираф… пока досюда дойдет, — Альберт Алексеевич постучал себе по лбу, — проходит дня два-три-четыре.

Они вышли из палатки, на стройку спускались сумерки, уже можно было различить в небе огоньки кранов.

— И куда же мне вас деть? — пробормотал Васильев. — Где она живет, ваша сестра?

Вера достала бумажку с адресом.

— Четвертое общежитие, комната сто двадцать два.

— Довезу, — ответил уже без улыбки Васильев, и они перешли в теплую «Волгу». Начальник стройки смотрел на столбы плотины… стоп, вон там — между столбами тридцать девятой и тридцать седьмой секции — нужно будет «задраить окна», залепить бетоном, укрепить железом. Но как после паводка? Рвать взрывчаткой? Тоже непродумано, товарищ Васильев. Как рвать, если там придется позже устанавливать затворы для регулирования сброса воды? Значит, надо аккуратно закрыть и аккуратно открыть? Как? Черт знаете как.

Среди ночи вновь грянул длинными трелями междугородный звонок.

«Господи! Что-нибудь с Хрустовым случилось?!» Я схватил трубку.

— Родион Михайлович, привет! — услышал я густой бас Ильи. — НТВ смотрите?

— Нет, а что там?

— Папу показывают. Уже почти минуту!

— Спасибо! — Я бросил трубку и включил телевизор. Экран медленно загорелся, я увидел бородатого, с запавшими глазами Хрустова, который лежал на наклонной больничной койке, ожесточенно глядя в потолок, вытянувшись, как пролетарский писатель Николай Островский, автор книги «Как закалялась сталь».

— Нет, — хрипло буркнул он, видимо, отвечая на некий вопрос корреспондента. — Я отказываю в доверии и этому правительству, и этому президенту.

На экране тут же появился грузный лысый дядька с гуцульскими усами, в белой рубашке. Он сидел за столом и смеялся.

— Подумаешь, трепло, вечный бузотер отказывает нашему лидеру! Неплохой был когда-то парень, да свобода его испортила! «Я, я, я!..»

— Таково мнение знатного строителя в прошлом, Героя социалистического труда Андрея Валевахи, ныне — мэра города Виры, — сказал в заключение беседы корреспондент телеканала, бесстрастно глядя в глаза миллионам телезрителей.

Девушка, наконец, замолчала. Она, конечно, почувствовала, несмотря на смех начальника: его мучают невеселые мысли. Впрочем, Васильев был бы не против, если бы она продолжала тараторить прелестные глупости, но гостья уставилась в чернильные сумерки и смаргивала слезы, уже предвкушая встречу с несчастной сестрой.