Анатолий Калинин - Цыган

Да, но если действительно, не судьба ему быть с Настей, то зачем же он теперь с первого дня приезда в Ростов с утра до вечера ездит туда и обратно мимо ее дома в троллейбусе по маршруту «Вокзал — Ростсельмаш»? Ему не стоило бы труда сразу же устроиться на работу в городе, в котором со всех рекламных щитов, даже с театральных вертушек, не сходили заявки на шоферов, но он медлил. Все ездил и ездил взад и вперед по одному и тому же маршруту в троллейбусе, впиваясь взглядом в лица входивших и выходивших на остановках женщин, пока не увидел однажды на водительском месте своего старого друга…

— Так чего же ты мне так ничего и не рассказываешь о ней? — опять гоняясь по тарелке за ускользающим от вилки грибом, домогался ответа захмелевший Федор Касаткин.

При этих словах и жена его, перекинув косу с одного плеча на другое, приготовилась слушать.

Но Михаилу нечего было рассказывать. Ему уже приходило в голову, что скорее всего это Шелоро со зла решила направить его по неправильному адресу, и он поклялся при первом же случае напомнить ей об этом так, чтобы она потом уже никогда не позволяла себе своих цыганских шуток. Лишь однажды ему мгновенным отблеском почудился на остановке, в толпе, приступом бравшей двери троллейбуса, точно такой же красный капюшон, какой всегда надвигала на голову Настя от дождя или снега. Шел и на этот раз снег, налипая на стекло кабины, в которой сидел Михаил на своем месте стажера. Но тут же красный капюшон и затерялся у него за спиной в битком набитом троллейбусе, а когда еще раз молнией промелькнул в переднем зеркальце, пассажирка, спрыгнув с подножки, сразу же и скрылась за густым занавесом снега на углу улицы Энгельса и Нового переулка. Стрелки на часах в кабине Михаила уже приближались к семи вечера, и если бы это действительно была Настя, то зачем же ей сходить на этой остановке задолго до своего дома? А в чешские куртки с капюшонами, как вскоре убедился Михаил, к зиме успела одеться чуть ли не половина женского населения Ростова, и вряд ли можно было бы найти среди этих красных курток Настю.

— Да, — терпеливо дослушав его рассказ до конца, согласился и Федор Касаткин. — В городе человек, как иголка в скирде сена. — И тщательно, поровну нацедив из белоголовой бутылки остатки водки по двум граненым стаканчикам, с уверенностью заявил: — Но все-таки мы найдем ее.

Надежда разглядеть Настю среди нахлобучивших красные капюшоны женщин, которых Михаилу теперь уже самому приходилось ежедневно десятками и даже сотнями перевозить из конца в конец города, почти потухла в нем, когда вдруг однажды, работая в первую смену, увидел он, как в восемь часов утра вспыхнула в подъезде знакомой пятиэтажки красная куртка, догоняя троллейбус, а на другой день, но уже во второй смене, около десяти вечера, заметил, как точно такая же куртка, спрыгнув с подножки и наискось перебежав улицу, скрылась в том же подъезде. Нет, Шелоро не обманула его. Не какая-нибудь иная из тех, которые теперь в Ростове через одну носили чешские куртки, а действительно Настя и появлялась каждое утро из подъезда пятиэтажного дома, и скрывалась в том же самом третьем подъезде уже поздно вечером. Ей, оказывается, приходилось дважды выходить из маршрутного троллейбуса «Вокзал — Ростсельмаш» и опять садиться в него. Около семи вечера выходить на углу улицы Энгельса и Нового переулка, а в половине десятого входить в троллейбус, чтобы через двадцать минут последний раз за день спрыгнуть на своей остановке. Отъезжая, Михаил всякий раз провожал взглядом ее куртку, пока она не гасла в подъезде пятиэтажки. Эту куртку он сам же и купил Насте летом в районном универмаге, надеясь в недалеком будущем, к зиме, заработать денег ей на пальто. Но не успел. И теперь она явно мерзнет в этой куртке. Нахлобучив капюшон и не глядя по сторонам, спешит перебежать улицу от остановки до своего дома.

Как правило, ей не удавалось захватить себе место в до отказа переполненном салоне и приходилось ехать до Ростсельмаша стоя. И все это время Михаил терзался, взглядывая в зеркальце на красное пятно, стиснутое в проходе толпой пассажиров. Когда же вместе с ними ее выплескивало через переднюю дверцу, у нее не оставалось даже секунды, чтобы хотя бы краешком глаза увидеть, кто сидит в кабине водителя. Да и какое ей было до этого дело, если у нее от восьми утра и почти до десяти часов вечера все было рассчитано по минутам. Иначе ей ни за что было бы не добраться и утром на работу в детский сад, куда она бежала по асфальтовой дорожке, обгоняя других женщин с сонными детишками, и не успеть к семи вечера в университет. Даже ему разрешалось оставаться за рулем троллейбуса не больше восьми часов, а ей надо было изо дня в день кружиться по своему маршруту все четырнадцать. За исключением субботы и воскресенья. Обычно выходные, когда Михаил совсем не видел ее, тянулись для него особенно долго. И в понедельник, начиная свой маршрут, он все еще никак не мог успокоиться до той минуты, пока на второй от вокзала остановке не впархивала в троллейбус ее красная куртка.