Анатолий Калинин - Цыган

— Я, говорит, как разведчик, советую тебе, Зиновий, этот кинжал всегда в придачу к личному оружию иметь. Его можно незаметно за сапогом носить. От тебя, может быть, больше всего зависит, чтобы Алексей Гордеевич до победы дожил.

Колеса то переваливаются со стороны на сторону, с бугорка на бугорок, то обрываются в яму и опять скребутся наверх. Прямо под головой, под ухом грохочет порожнее ведро, привязанное к грядушке брички. Из-за отворачиваемого ветром угла полога всего лишь одна-единственная красная звездочка виднеется на угрюмом небе.

И, конечно, это Гром толкается мягкой мордой в плечо и, небольно покусывая, выпрашивает добавок к своему пайку сахара, хотя Будулай точно помнит, что, когда он попал в двенадцатую дивизию, у него еще не то что Грома, вообще никакого не было коня. До зачисления в дивизионную разведку ему только чужих лошадей приходилось ковать. А до встречи с Громом и подавно было далеко, совсем далеко. С Громом они познакомились уже на конезаводе.

А вообще-то если порыться в карманах, можно было бы найти для него еще одну глудочку, не жалко. Если б можно было хоть чуточку пошевелить руками, на которых с двух сторон лежит какая-то немыслимая, просто-таки чугунная тяжесть. И на груди тоже. Как будто кто-то на самое сердце наступил каблуком и давит, давит. Сволочи, что же вы делаете, так же нельзя бить человека!

Проклятое ведро совсем не дает спать, а Гром в ожидании сахара горячо и влажно дышит прямо в лицо. Если бы можно было хоть одной рукой пошевелить. Душно, душно… Ваня, скорей открой дверь кузни, впусти ветра!

— Ты ничего, Егор, не слышал?

— Это ветер в лесополосе. Как бы к утру мороза не натянуло.

— А это, должно быть, над нашим клубом свет.

— На дорогу смотри. Сейчас будет мост через овраг.

— Но, может, и над столовой.

— Лучше здесь я сам переведу по мосту лошадей, а потом вернусь за мотоциклом.

Был уже тот послеполуночный час, когда и самые последние из припозднившихся в рейсах машин успели добраться до своих гаражей, а те, у которых не одними сутками исчерпывались путевые листы, давно предусмотрительно стабунились возле постов ГАИ.

Михаилу, когда он, налегая на баранку, удерживал самосвал в разъезженной колее, и не понять было, то ли это перед глазами у него все время было так непроглядно темно, то ли на душе, измученной и потрясенной событиями этой ночи. На всем пути от райцентра домой его настигал изнемогающий, как по мертвому, крик Насти.

— Ни сыночка, ни дочушки не будет у нас, Миша-а! Это я во всем виновата, я!

Но ведь и в самом же деле уже не по живому она так кричала, поворачивая на носилках к Михаилу голову, когда ее уносили санитары:

— Брось меня, брось! Так мне и надо, что позарилась на чужое счастье!! Мало мне было своего.

Нет, это не она, бедная девочка, была во всем виновата, а все тот же проклятый цыган, за которым до этого гонялась она по всей степи. Думала, должно быть, что не догадывался Михаил, зачем она ездила и на могилу к сестре на правый берег Дона. Доездилась. И теперь ее душераздирающий крик всю дорогу сопровождает его по безглазой ночной степи.

Дождь уже не струйками стекал по лицевому стеклу машины, а позвенькивал белыми крупками. Голубые елочки первых снежинок налипали на стекло, а мгновенно обмерзающие на холодном ветру кусты шиповника вспыхивали по обочинам дороги под фарами красными огоньками ягод.

Так на всем обратном пути ни одна встречная машина и не перемигнулась с самосвалом Михаила. Но вот, наконец, и толпа белых домиков, выбежав навстречу из темноты, закружилась, затанцевала в скользящем потоке света. Теперь оставалось только перемахнуть по насыпи через овраг и повернуть направо в новую улочку кирпичных коттеджей, построенных генералом Стрепетовым для молодоженов. Теперь уже машина сама найдет здесь дорогу, как лошадь, почуявшая запах дома.

Но Михаилу уже не под силу будет отогнать самосвал на ночь в гараж. Ничего ему не сделается, если постоит до утра у двора. Отяжелевшая бессонная голова так и падает на руль.

Вдруг голова Михаила вскидывается над баранкой руля, мгновенно трезвея от пронзительного вопля:

— Куда же ты, паразит, прямо на бричку прешься?!

Михаил едва успевает намертво затормозить перед двумя взметнувшимся конскими мордами с ощеренными зубами. Лошади шарахаются от самосвала в сторону.

— Стоять! — кричит на них все тот же голос. И еще что-то добавляет, но не по-русски. Женщина в мокрой венцераде, воздев в руке кнут, бесстрашно втискивается между самосвалом и лошадьми. Схватившись За оглоблю, она хлещет лошадей кнутом по мордам. У них фиолетовые обезумевшие глаза выкатились из орбит.