Вера Колочкова - Зима Джульетты

– …Нет, я понимаю, конечно, что веду себя как эгоистка! Но что делать, если мы так сильно привязаны друг к другу? Все-таки это плохо, когда дочка долго около матери задерживается. Да, я понимаю. Трудно от себя оторвать. Да если бы не тот ее первый студенческий брак… Это же был кошмар, настоящий кошмар!

– …Он же думает, что я просто вредничаю… Как будто я ему подружка легкомысленная, а не мать. Да если б он знал, что у меня на душе! И как мне плохо сейчас. Еще и в пансионат этот дурацкий зачем-то потащилась. Не знаю… Может, мне сегодня уехать, а?

Юлин вопрос прозвучал в никуда, будто улетел вместе с ветром и стаей мелких березовых листьев. Но Люба вдруг остановилась, глянула на нее, переспросила удивленно:

– Что вы говорите? Уехать? Зачем ухать? Вы же только вчера приехали.

– Да что-то не лезет в меня вся эта осенняя красота. Даже раздражает немного.

– Раздражает? Да что вы!.. Наверное, это я вам настроение испортила, Юленька. Иду рядом, ною, вываливаю свои переживания. Простите, простите меня! Я больше не буду! Давайте я вам лучше стихи почитаю, хотите?

– Ладно, валяйте стихи… – вздохнув, махнула рукой Юля.

– А хотите, вечером снова в бар пойдем? Нынче я вас буду «Маргаритой» угощать, моя очередь!

– О как, – остановилась Юля, глядя на собеседницу с ехидной улыбкой. – Это что же, вы таким образом решили себя в жертву принести, да? Или вам все-таки понравилось? А ну признавайтесь! Засосало развратное болото?

– Ну давайте в кино пойдем, если в бар не хотите. А завтра будет концерт скрипичного квартета, я афишу видела. По-моему, Шуберт у них в программе. Вы любите Шуберта, Юля? Ой, я опять неправильно спрашиваю, да? Извините…

– Да все вы правильно спрашиваете, Люба! И вообще, чего вы все время извиняетесь? Ну да, и про Шуберта я вам ничего не скажу, как про Ахматову и Цветаеву… И что с того? Мы с вами очень, очень разные женщины, но это не помешало нам оказаться в пансионате в одной комнате на двоих. Мы разные, но судьбы-то наши, как я понимаю, одинаково грустные своей бабьей неприкаянностью! Разве не так?

– Хм, грустные судьбы. Звучит, как название женского романа, вы не находите? Нет, Юля, я свою судьбу не считаю грустной. Правда, я не особенно эту тему обдумывала, как-то в голову не приходило. Живу и живу…

Люба вдруг остановилась, подняла голову вверх, втянула носом пряный лесной воздух. И замерла на секунду, прикрыв глаза и будто собираясь с духом. И заговорила быстро, на высоко восходящей ноте, на той же самой, утренней, когда читала на балконе стихи Ахматовой, чем ввела Юлю в состояние то ли недоумения, то ли испуганного удивления.

– Хотя не верьте мне, Юля, не верьте! Я вру безбожно! Да, сама себя обманываю сейчас! Иногда одиночество бывает ужасно невыносимо… Так невыносимо, что жить нельзя! Ох, эти минуты отчаяния! Да, именно так, грустные судьбы, вы правы… Когда накатывает грусть, когда одиночество и неприкаянность болью болят… Знаете, мне иногда просто необходимо, чтобы кто-то был рядом! Я не физиологию имею в виду, а духовную близость, надеюсь, вы понимаете.

– Да я-то понимаю, конечно. А если даже и физиологию иметь в виду, то что?

– Нет, нет! Уверяю вас, я вовсе не…

– Да ладно, не уверяйте. Я же просто так спросила. Безотносительно.

– Вы опять слегка иронизируете на мой счет, да?

– Ой, бросьте! И вообще, давайте оставим эти попытки душевного стриптиза! Поговорили, и хватит, хорошенького помаленьку.

– Да, да, вы правы! Не будем больше о грустном! Давайте будем гулять по осеннему лесу, наслаждаться каждой минутой этого праздника! Вы только посмотрите, какой вид отсюда, со взгорка… Ну не чудо ли? Аж дух захватывает…

Юля глянула в ту же сторону, куда зачарованно смотрела Люба, чуть склонив голову набок. Да, красиво… Молоденький березняк будто отгородился от остальных деревьев, сиял белизной нежных, отделившихся от стволов пленок. Юная поросль, гордая и самовлюбленная, кружащаяся в мелком золоте листьев… И невдомек ей, что суть этого кружения везде одна и та же – суть умирания. А по весне снова будет жизнь – для всех. И для молодого березняка, и для зрелой чащобы. Все, все, по сути, равны…

Потом они обедали. После обеда вздремнули немного. Перед ужином снова вышли пройтись. На афише, объявляющей о концерте скрипичного квартета, трепыхалось на ветру написанное чьей-то торопливой рукой объявление – «концерта не будет, о дате выступления сообщим дополнительно». И внизу листка трогательная корявая приписочка – «извините, обстоятельства так сложились»…