Жауме Кабре - Голоса Памано

Последовала долгая пауза. Валенти докурил папиросу и раздавил ее в пепельнице. Видимо, при этом он думал о полковнике Салседо.

— Ах да, завтра ты ужинаешь с товарищами из области.

— Я?

— Да. К нам приезжает товарищ Клаудио Асин, и я хочу, чтобы ты с ним познакомился.

— Кто это?

— Святой и воин. Мой учитель. — Потом, указывая на художника пальцем, заметил: — Надень форму. — И, поколебавшись несколько секунд, добавил: — Ты же можешь закончить к завтрашнему дню?

— Что, картину? — Ориол широко развел руками, давая понять, что говорит как есть и не собирается хитрить. — Это невозможно, даже если мы проведем бессонную ночь, а утром я не пойду в школу.

— Возьми выходной, я тебе разрешаю.

— Но и в этом случае мы не закончим. Кроме того, пострадает качество картины.

— Ну нет, на такое я не пойду. — Какое-то время Тарга раздумывал, потом покачал головой. — Очень жаль.

— Вы хотите стать заместителем главы региональной организации движения?

Возможно, он переборщил. Или нет. Взгляд Валенти, пробуравивший его сквозь еще не до конца рассеявшийся дымок от папиросы, вызывал страх. Вот сейчас он скажет мне ах ты сукин сын, десять дней назад, и так далее.

— Ах ты, какой ушлый! Откуда тебе это известно?

— Да так, по некоторым признакам догадался.

— Если ты мне поможешь, клянусь, я назначу тебя своим личным секретарем.

Он что, играет со мной?

— Сочту за честь, сеньор алькальд. А как я могу вам помочь?

— Ну, для начала займешься всякими бумажными вопросами, у тебя хорошо получается писать, а я, по правде говоря, просто теряюсь… В мэрии есть бумаги, которые…

— То есть вы хотите, чтобы я помог вам с муниципальными документами?

— Именно, во всяком случае, пока мы не подыщем секретаря муниципалитета…

Ориол молчал. Что он мог ответить?

— Я буду выплачивать тебе дополнительное жалованье. — Словно все уже было решено. — А потом, ты можешь написать мне доклад о… Подожди… знаешь, давай с портретом на сегодня закончим. Я расскажу тебе, что ты можешь сделать для меня…

Вот так мне пришлось заняться написанием панегирика, который я бы все равно вынужден был писать, даже если бы на меня по воле случая не вышли маки, но только тогда я составлял бы его как человек, сломленный страхом; теперь же я писал его, зная, что служу делу свободы и справедливости. Это был пафосный доклад, свидетельствовавший о крайне своевременном появлении Тарги в зоне, сильно пострадавшей от действий маки, население которой в основном состояло из необразованных людей, обремененных порочными идеями, которые внушили им анархисты и коммунисты в эпоху политического хаоса, а также о том, как он сумел в короткий срок навести в этой зоне порядок. И прочее в том же роде. Местному населению, разумеется, очень повезло, ибо теперь оно может рассчитывать на сеньора Таргу, у которого не дрогнет рука, когда речь идет о защите Отечества. Предполагаемый вывод, к которому, очевидно, должен был прийти адресат по прочтении сего доклада, заключался в том, что однажды Валенти Тарга, торенский убийца, может быть причислен к лику святых. Завершался текст пожеланием долгих лет жизни выдающемуся патриоту Валенти Тарге Сау. Да здравствует Франко. Вставай, Испания.

Двойная игра — это нож с двойным лезвием. Стоит чуть утратить бдительность — и ты порежешься. Мне очень, очень страшно, доченька.

Снова шел снег, и Тина Брос поглаживала Доктора Живаго, задумчиво глядя на усталые хлопья, неторопливо опускавшиеся на деревню и покрывавшие все вокруг белым ковром. Она провела полдня, обзванивая больницы, любезным, но твердым тоном рассказывая байки о докторской диссертации, посвященной сороковым годам; она бессовестно лгала, совсем как Жорди, называя вымышленные имена и клятвенно обещая в примечании к диссертации поименно перечислить всех, кто оказал ей столь неоценимую помощь; в конце концов она сдалась, убедившись в том, что ни на йоту не продвинулась в своих изысканиях и что совершенно абсурдно надеяться, будто ей удастся выяснить и выведать нечто новое там, где все раз и навсегда определено и многократно освящено без права пересмотра в силу неумолимой категоричности, с какой устанавливалась так называемая историческая правда. Она закрыла записную книжку, испещренную торопливыми, неразборчивыми заметками, и завороженно предалась созерцанию снега, в почтительной тишине окутывавшего белой пеленой дома и улицы. Перед ней — сотня сложенных аккуратной стопкой фотографий, составляющих изобразительный ряд ее книги о домах, улицах и кладбищах Пальярса, уже практически завершенной, а в голове — тетради Ориола Фонтельеса, полные белых пятен и вопросов, не дающие ни малейшей зацепки для определения местонахождения его дочери, девочки без имени как для ее отца, так и для меня. Она поставила Юрия на пол, взяла записную книжку и решительно вышла из гостиной. Потом впервые после отъезда Арнау вошла в его комнату. Все в полном порядке, словно он просто отправился на выходные в поход, каждая вещь на своем месте, Боже мой, ну откуда у нас взялся этот ребенок, избравший жизнь, о существовании которой мы даже не подозревали?