Кэндес Бушнелл - Все на продажу

— Ты ведь знаешь когда, — ответил Джордж. — Завтра утром.

— Полетим на «лире»? — не отставал Джорджи.

— Да, — ответила ему Мими.

— А почему не на «джи-пять»?

— Потому что он велик для приземления в Аспене, ты же знаешь, — сказал отец.

— Откуда мне это знать? — буркнул Джорджи.

«Не могу поверить, что это моя жизнь», — едва не простонала Мими.

Джек уселся в кресло XVIII века (стоимостью 15 тысяч долларов, не могла не проворчать Мысленно Мими) и подобрал под себя ноги. Он откусил кусочек тоста с джемом, сделал несколько жевательных движений, а потом в ужасе сморщил личико и выплюнул непрожеванную массу на блюдце севрского фарфора.

Мими умоляюще посмотрела Джорджа.

— Джек! — взревел тот.

Мальчишка подпрыгнул, как от выстрела, и свалился с кресла.

— Сядь на место, Джек, — грозно произнес глава семьи. Мальчик вызывающе посмотрел на него и отрицательно по мотал головой.

— Тогда ступай в свою комнату.

— Герда! — позвала Мими. Герда появилась в дверях, и Мими жестом приказала ей убрать тарелку Джека.

— Ненавижу свою комнату — крикнул Джек. — Она слишком маленькая!

Вот негодник, подумала Мими. Только бы он не позволил себе такого в Аспене! Иначе она сорвется…

— Хорошо, когда ты приедешь в Нью-Йорк в следующий раз, у тебя будет другая комната, — пообещал Джордж, словно это могло решить все проблемы. — Мама и папа купили новую квартиру…

— Вы с мамой снова будете жить вместе? — удивленно спросил Джорджи, недовольно переводя взгляд с Джорджа на Мими.

— Эта мама, — уточнил Джордж. — Мама Мими. Джек затряс головой, бормоча:

— Сколько тебе говорить? — Судя по тембру, он подражал кому-то из взрослых. — Сколько тебе говорить? Она нам не мать!

Мими в ужасе на него взглянула и расплакалась.

Через пять часов, ровно в половине второго, Мими сидела в лучшем кабинете ресторана «Динго» и нервничала, дожидаясь Джейни. Утренние события вывели ее из равновесия: ее страшно взволновало, что она предстала перед детьми мужа слабой и уязвимой. Джордж, естественно, заставил обоих сыновей извиниться перед мачехой, но вредные мальчишки сумели сделать это так, что на раскаяние их извинения походили меньше всего.

Она отхлебнула воды и оглядела ресторан. Рядом расположился издатель знаменитого журнала мод, пожиравший кровоточащий бифштекс, неподалеку насыщался известный ведущий теленовостей. Но Мими все присутствующие казались измочаленными, как труппа второго состава на бродвейской сцене утром в среду. Долго ли ей еще терпеть? Ждут ли ее новые захватывающие события, или остаток жизни так и пройдет в приемах, бессмысленной болтовне и заседаниях никчемных комитетов, среди одних и тех же стареющих физиономий?

Она попыталась углубиться в меню, чтобы отвлечься от минорных мыслей. Все отлично, все нормально, у нее чудесная жизнь, мысленно она повторяла. Просто с тех пор, как Мими бросил Зизи, ее захлестывали эмоции. Мелочи, никогда прежде ее не беспокоившие, вырастали теперь до чудовищных размеров и вызывали совершенно неуместную реакцию. Достаточно вспомнить, как она наорала накануне на Герду за то, что та забыла за занавеской в гостиной пыльную тряпку. Герда посмотрела на нее, как на сумасшедшую. Мими, конечно, извинилась, а негодница Герда посмела предположить, что дело в «перемене» в ее жизни!

Мими закрыла ладонями лицо. Неужели у нее начинается менопауза? Ей только сорок два, но это может произойти и в таком возрасте; если так, то ее роману с Зизи все равно пришел бы конец. На ней официально поставят крест как на женщине, ни один мужчина уже не будет ее вожделеть. Но даже в этом можно было найти нечто положительное: ей больше не будет грозить разоблачение, как тогда, когда она встречалась с Зизи…

Официант спросил, что она будет пить, и она заказала бокал шампанского. Мими твердила себе, что с самого начала знала: их роман обречен; но чувство потери после его завершения оказалось неожиданно болезненным. Потому, наверное, что Зизи исчез так внезапно. Если бы не обморок, она придумала бы предлог, чтобы улизнуть от Джорджа и отыскать Зизи; если бы Джордж не настоял на вызове врача, который дал ей успокоительное, отчего ее сон длился до пяти вечера следующего дня, Мими бросилась бы в квартиру Зизи. Но к тому времени, когда она пришла в себя, было поздно: она полагала, что он уже улетел в Европу, и чувствовала себя так, словно у нее вырезали все внутренности…

До этого момента Мими не догадывалась, как сильно надеялась, что он улучшит ее жизнь. Он был для Мими глотком свежего воздуха, позволявшим беспечно продолжать супружескую жизнь, притворяясь, что в ней есть все необходимое. Зизи дарил ей чистую, честную любовь и привязанность, так удивляющую в молодости, когда такое испытываешь впервые в жизни. Она была в него по-настоящему влюблена — да еще в возрасте, когда думала, что уже никогда не полюбит, что такие чувства уже ее не посетят…