Дина Рубина - Вот идeт мессия!..

– Сашка, Саш… – послышалось сверху.

– Ну? – не поднимая головы и не выпуская изо рта сигареты, отозвался Рабинович.

– А че, мы Русскую партию создаем?

– Кто – мы? – буркнул он, опять-таки головы не поднимая, чтобы не натолкнуться взглядом на очередную неожиданность.

– Ну, Ангел-Рая… То есть она, как обычно, не сама возглавит, а кого-нибудь видного поставит… Наверное, председателя «Кворума».

– Впервые слышу, – проговорил Рабинович, наклоняясь за следующей плиткой.

– А это ты видел?!

Сашка поднял голову и чуть не выронил мастерок. Хотя это он уже видел, и не раз: длинные крепкие ноги Таньки Голой, задранные на перила балкона, парили в бледном утреннем небе, словно два догоняющих стаю лебедя. Остальное было небрежно прикрыто (от солнца, разумеется, а не от посторонних взглядов) то и дело сползающим махровым халатом. Заставив себя не отводить взгляда, Сашка заметил, что Танька размахивает какой-то бумажкой, зажатой в голой руке.

– А что это? – спросил он.

– Листовка какая-то… Написано: «До каких пор мы будем самой дискриминируемой общиной…»

– Так это «Группенкайф»! – сказал он, принимаясь за работу. – Как только видишь в начале «до каких пор» или «сколько можно терпеть» – бросай, не читая…

– Не-а! – крикнула сверху Танька Голая, – «группенкайфщики» свою альтернативную партию создают. Я знаю. Я и сама «Группенкайф» принимаю.

– Похудеть хочешь? – с тайным сожалением поинтересовался Рабинович.

– Не-а. Просто для здоровья и счастья.

– А…

– Я вот и сейчас приняла порцию и медитирую. Такой кайф! Жаль только, не могу компанию подобрать, все утром на работе. Хочешь, будем вместе по утрам медитировать?

– Да нет, спасибо, – буркнул порядочный Рабинович. Не то чтоб он был против медитации, но просто привык медитировать в лоне семьи…

– Ты бы оделась, – добавил он, отворачиваясь. – Все-таки, прохладно.

– Да ну! – отозвалась Танька Голая. – Я люблю, когда тело дышит…

Витя сидел за компьютером и медленно, старательно набирал что-то ивритскими буквами.

– Что ты делаешь? – удивилась она, заглянув в экран.

«Дорогой контролер! – было набрано на голубом поле. – Я нахожусь там-то и там-то».

– Машину неудачно поставил, – объяснил Витя, – а в таких случаях обязательно появляется вонючий мизрах с квитанцией… Вот, хочу превентивно дать ему сапогом по яйцам… Ты не знаешь – «нимце» пишется через «алеф» или через «аин»?

У Зямы началась истерика.

Вид закоренелого хама и богохульника Вити, сидящего под табличкой с текстом дорожной молитвы и набирающего на ненавистном ему языке не свойственное его лексикону слово «дорогой» – по отношению к презираемому им представителю муниципалитета, привел ее в состояние неуемного веселья.

– «Дорогой… контролер!», – повторяла она, хохоча и утирая слезы, – «дорогой контролер!»…

– Зяма, ты спятила? – приветливо спросил Витя. А она все повторяла «дорогой контролер!» и заходилась в всхлипывающих стонах.

Просто она вспомнила, как в Союзе подралась в троллейбусе с двумя пожилыми женщинами, общественными контролерами.

Обе тетки – как это часто делалось – вошли с разных площадок, прикидываясь пассажирами. Да хоть бы и не прикидывались! – Зяма принципиально не взяла билета. Она опаздывала на защиту диссертации (своей, между прочим), а водитель, не предупредив, через остановку заехал на «круг» и объявил, что дальше не поедет.

И тут эти две мымры. А Зяма без билета, который не успела взять, а теперь уже и не собиралась – принципиально. Она ехала от парикмахера, на ней надет был новый плащ, серый английский костюм, белая кружевная блузка, а на ногах – новые серые сапожки шведского происхождения.

Тетка, потребовав билетик и услышав, что его нет и не будет, обманувшись, как многие, Зяминой интеллигентной внешностью, обманчивой подростковой хрупкостью и этой беззащитной шеей, так доверчиво вырастающей из кружевной пенки воротничка, крикнула радостно:

– Кать! А ну-к, идем сюда! Коля, Коль, закрой двери, а!

И водитель Коля закрыл двери троллейбуса, из которого уже успели струйкой вытечь пассажиры. Лишь на задней площадке, зажатая с двух сторон двумя пожилыми, но крепенькими тетками, Зяма пыталась объяснить, что в транспорте платят за то, чтоб он вез по определенному маршруту, нужному пассажирам, а ежели он не везет… что-то о моральном ущербе, о самоуправстве…

Тетка же, цепкая, как стрекоза, вцепилась ей в руку, повисла на ней – плати штраф.