Клиффорд Ирвинг - Мистификация

Теперь же, ввиду договорного и финансового кризисов, все планы пошли к черту. Никто не собирался лететь в Испанию или решать, что лучше – автобиография или авторизованная биография, пока не будет прояснена ситуация с оплатой, а книга Итона не отправится на покой, или до того, как издательские юристы не завершат контрольный просмотр подготовленной рукописи. Беверли зарезервировала мне номер в моем любимом нью-йоркском отеле "Элизиум", где за закрытыми дверями я позволю людям из издательства прочитать текст. Ховард, согласно моим словам, категорически запретил мне вносить рукопись в офис "Макгро-Хилл" или "Лайф". Я даже процитировал Беверли его собственные слова: "Пойдешь отлить, а они ксерокопируют двести страниц до того, как ты успеешь застегнуть ширинку".

Между истерическими телефонными разговорами и долгими часами, проведенными за кропотливым сочинением писем в "Макгро-Хилл", мы печатали, переписывали, обменивались информацией и советами, бегая туда-сюда между спальней Дика, где тот установил свой "Ундервуд", и гостиной, где со своим агрегатом расположился я. Впервые в жизни я вставал так рано, конечно, не столь рано, как мой друг, который уже в полшестого утра гремел на кухне сковородками, готовя себе обычный завтрак в виде омлета с куриной печенью, но все равно рано: где-то между семью тридцатью и восемью часами. Мы упорно работали до ланча, потом ели или в кафе Ховарда Джонсона или в "Самбе" в Помпано-Бич, а затем вновь возвращались к пишущим машинкам и не разгибаясь сидели часов до семи, после чего, со стонами и потягиваниями, заканчивали трудовую вахту. Я писал письмо Эдит и детям, мы надевали плавки, нарезали пару кругов в бассейне или резвились в Атлантическом океане цвета зеленого гороха, потом одевались и шли в ближайшую закусочную ужинать. Из этого трансового состояния писательская бригада Ирвинга и Саскинда вышла только дважды: в первый раз мы решили заняться гольфом, после чего страшно устали, весь день пошел насмарку, а с физкультурой впредь пришлось завязать; во второй раз мы с Диком отправились в кино в Форт-Лодердейл. В остальные дни мы спали, работали, спали, работали, а кипа листов все росла и росла, давая нам повод для гордости как количеством, так и качеством.

Ритм был просто убийственным – от десяти до четырнадцати часов в день беспрерывной машинописи, – и однажды ранним утром, ближе к завершению работы, во время бритья я заметил две струйки крови на щеке и челюсти. Посмотрел на свою руку и обнаружил, что она дрожит. Потом почувствовал острую страшную боль в груди, будто кто-то ударил меня со всего размаху ногой прямо в сердце. Голова закружилась, я рухнул на туалетное сиденье и слабо, еле слышно крикнул:

– Дик...

Тот проходил мимо по пути на кухню к своему возлюбленному омлету с куриной печенкой. Просунув голову в приоткрытую дверь ванной, он увидел мое состояние и задал глупый вопрос:

– Ты в порядке?

Я старался не паниковать:

– По-моему, у меня сердечный приступ.

– Бог ты мой! Что мне делать?

– Не знаю. Если я упаду в обморок, звони в "скорую".

– Да это-то понятно, – озабоченно ответил мой милосердный друг. – Что мне делать с рукописью?

Этот вопрос мгновенно излечил мою неожиданную болезнь, а мощный поток крови наполнил все тело и ударил в мозг. Я вытянул руку, угрожающе покачал бритвой перед его носом и заорал:

– Ах ты, сукин сын! Я тут мог умереть через десять минут, а тебе не терпится знать, что делать с этим гребаным манускриптом. Если умру, то ты пойдешь со мной! – поклялся я.

– Иди полежи, – мягко ответил Дик, но все равно слегка отступил назад. – Тебе нужно вздремнуть, а то за неделю мы ни разу не проспали положенные восемь часов. Пропусти утро.

Я, спотыкаясь, побрел к постели и не вставал до полудня, а когда проснулся, то чувствовал себя вполне неплохо.

И наконец наступил решающий вечер, вечер четверга, около девяти часов, когда пишущие машинки закончили свое громыхание, когда мы уставились друг на друга оцепенелыми затуманенными глазами, когда мы сказали: "Господи!", и "Боже мой!", и "Мы сделали это!", и "Кто бы мог подумать..."

Потом засели в гостиной и медленно, старательно разорвали в клочки оригинальный текст, запихали обрывки в большие бумажные пакеты коричневого цвета и оставили на вынос уборщицам. К тому времени, когда все кончилось, около двух часов ночи, руки у меня болели так, будто я весь день работал в каменоломне. Нужно было бы сжечь страницы, но эйфория окончания работы укутала нас своим бархатным покровом, несла нас вверх, вверх, вверх, за пределы мелкого страха разоблачения, по ту сторону всех пустяковых, обыденных забот.