Клиффорд Ирвинг - Мистификация

– Если бы Хьюз не захотел получить столько денег в качестве аванса, – сказала она, горько жалуясь на некоторые обстоятельства, – мы могли подождать, пока книгу отпечатают, и выставить ее на аукционе в феврале. Уверена, что смогла бы вытрясти с них по меньшей мере шестьсот тысяч долларов, а может, даже все семьсот пятьдесят...

Левенталь закончил свой маленький спич и затем представил меня. Я сделал глубокий вдох и подошел к микрофону. Пришлось подождать, пока гром аплодисментов утихнет, и только потом начинать. На меня накатило вдохновение, возможно, бурбон и вино дали о себе знать.

– Честно говоря, я не заслуживаю того, чтобы быть здесь, – сказал я искренне, – и это немного пугает. В этом зале находится много людей, например Эд Кун и Беверли Лу, которые знали меня тогда, когда я был просто романистом и бездельником. Что ж, у меня было вдохновение и несколько удачных рывков. И, – произнес я голосом пророка, – когда все это закончится, я снова собираюсь стать писателем и лодырем.

Я ринулся в общие рассуждения о книге, отпустив несколько пикантных подробностей о встречах с Хьюзом, но не раскрывая всех секретов; рассыпался в похвалах людям из отдела торговли книгами, серьезные, вдумчивые лица которых помогали мне в сложных ситуациях; вспомнил все, что выучил на лекциях в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса и во дворце Почетного легиона в Сан-Франциско. После ланча, когда я облегченно вытирал лоб, Эд Кун сказал мне:

– Не выгляди таким виноватым – ты все сделал отлично, лучшая речь из всех, что мне приходилось слышать за много лет. Ты говорил пятнадцать минут и не ляпнул ни одной глупости.

В конце испытания я поднял бокал и сказал:

– И в заключение, леди и джентльмены, не могу сделать ничего лучшего, кроме как провозгласить любимый тост Ховарда Хьюза, – хотя бурбону он предпочитает обезжиренное молоко и минеральную воду из Польши.

"Ле хаим" вертелось у меня на языке, но я затолкал его подальше. Это было бы уже чересчур.

– Смятение нашим врагам, – сказал я твердо.

Я заметил, как Дик пролил кофе и закрыл лицо салфеткой, чтобы сдержать смех, и, греясь в теплых волнах аплодисментов, вернулся на свое место. Альберт Левенталь подобрался ко мне:

– Неплохо было бы упомянуть Дика Саскинда, вы так не думаете? Очень милый и уместный жест.

– Да, действительно, непростительная ошибка. – Я снова поднялся, постучал ложкой о бокал, призывая к тишине, и сказал: – И последнее по очереди, но не по степени серьезности: я должен отдать самый важный долг... как сказал бы Ховард. Я хотел бы, чтобы вы все поприветствовали моего соавтора, Ричарда Саскинда, оказавшего неоценимую помощь в работе над книгой, ведь он сопровождал меня на протяжении всего пути. И без которого, должен признаться, я не смог бы проделать весь этот труд и написать книгу такой, какой она получилась. Давайте поприветствуем Дика, он этого заслуживает.

Залившийся краской, улыбающийся Дик привстал в своем кресле, блистая золотистой жокейской рубашкой, купленной в Помпано-Бич, воздел руки над головой, прямо как бесподобный Примо Карнера, только что отправивший в нокаут Джека Шарки, поклонился направо и налево и снова сел. Раздались бурные аплодисменты. Круглое лицо Дика светилось восторгом. Альберт Левенталь хлопнул меня по руке и кивнул.

– Отлично, – сказал он. – Это было очень мило.

Когда минут через пятнадцать или двадцать мы с Диком сбежали ("Извините, – печально говорил я всем и каждому, – но нам нужно вернуться к работе"), то в холле свернули не в ту сторону и очутились в комнате, переполненной продавцами. С подиума снова вещал Левенталь:

– ...и Ирвинг прав. Если продажи за первую неделю будут меньше ста пятидесяти тысяч экземпляров, то придется констатировать, что вы неправильно выбрали работу. Давайте теперь рассмотрим район за районом...

Мы торопливо закрыли дверь и вернулись на улицу.

– Господи, – выдохнул Дик, – ты веришь во все это?

Я медленно покачал головой:

– С трудом. Но они мне верят. Так и должно было случиться.

Мы жадно дышали свежим морозным воздухом, температура заметно упала с начала церемонии, но ничто не могло нас успокоить, остудить. Мы знали, что там, в Гемпшир-хаузе, механизм неумолимо продолжал движение, колеса закрутились. Солнечный свет заливал Центральный парк, около площади в линию выстроились автомобили – все это напоминало картину, нарисованную ребенком. Здесь – фантазия, там, позади, – реальность.