Русина Волкова - Родился. Мыслил. Умер

Что еще? Хлеб я снова начал покупать сам, приспособился. Теперь перед выходом из дома я кладу в правый карман столько денег, сколько я потратил на него вчера, а в левый карман - поправку на инфляцию.

Произошел разрыв не только с братьями, женой и родителями, но и с дочерьми, хотя я по-прежнему посылаю им деньги на образование и пропитание. Случилось это так. Моя старшенькая вышла замуж в Париже, родила сына и написала мне, что он вылитая моя копия. Меня очень удивила эта ее глупость, о чем я и сообщил дочери: “Ты же грамотный человек, дипломы всякие имеешь и, наверное, слышала о теории наследственности. Конечно же, если моя жена родила тебя от меня, а не от кого-то еще, внук должен походить в том числе и на меня - гены, там, всякие, с хромосомами… Чему здесь умиляться? Что мать ваша в то время еще честной женщиной была? А сейчас вообще клонировать всех подряд начнут, так что уж точно не ошибиться будет, кто на кого похож. Что же, по-твоему, опять надо будет прыгать до потолка от схожести черт? Не пойму я что-то тебя, но с рождением первенца поздравляю”. И вот на это мое научное изложение генетики дочь почему-то смертельно обиделась, прекратила всяческое общение со мной, кроме получения денег, да еще сестру свою против меня настроила. За что, спрашивается?

Вот и все. Как жить дальше? Поживем - увидим. Пока что я не знаю, что меня ждет впереди и какой срок мне отмерен. Мой кумир Хайдеггер говорил, что человек становится достаточно старым, чтобы умереть, сразу же после своего рождения. Не буду каркать и упоминать его всуе. Интересно, что думает Крошка Ру по поводу жизни и смерти? Обязательно надо будет ей позвонить и встретиться, вот только схожу в магазин за хлебушком…

– Нет, не все, это еще не конец. Я тоже должна что-то сказать сейчас. Я - его жена, можно сказать - бывшая жена, хотя официально мы и не развелись, у него вообще всегда были сложности со всеми формальностями: имя не имя, брак не брак. Расписались мы только после рождения второй дочки, а развестись не сумели вовсе, для него я сразу же перешла в разряд “бывших”, бумажного подтверждения ему не надо было, а квартиру он мне добровольно оставил, так что я не в претензиях. Могли бы и на похороны меня позвать, я бы приехала, а то нашлась какая-то “подруга детства”, которая совершенно незаконно отдала все его наследство публиковать. Она-то, дура, поди, и не знает, что я его законная жена, то есть вдова, и все гонорары мне будут положены, вот так-то! А еще я боюсь, если не выскажусь сейчас сама, то его будущие биографы будут надо мной изгиляться, как над этой бедной Ксантиппой сократовской - все помню про них, как-никак, а мужнины лекции для меня даром не прошли. Нет уж, я сама про нашу жизнь все расскажу.

…Я человек простой, а семья моя - и того проще, оба родителя на заводе всю жизнь пропахали, вечерами - водка, мат и телевизор. Жили мы в самом пролетарском районе Москвы, семья у нас считалась по тем меркам хорошая - ни приводов в милицию, ни пожаров по пьяной лавочке, родители не в разводе, дети не наркоманы. Я была самая задрипанная пацанка в школе: ни кожи, ни рожи, нулевой размер бюстгальтера, глаза враскос от татарского ига остались, волос длинный, ум короткий, ростом пигалица. Девки же в классе были видные: одежда на груди и бедрах трещала по швам, с восьмого класса у всех, кроме меня, были серьезные романы с синяками и абортами от заводских ребят. Как я им завидовала! Как тоже хотела быть взрослой со всеми взрослыми проблемами.

В старших классах пошла на почту подрабатывать на косметику да на постоянно рвущиеся колготки. Однажды принесла корреспонденцию в наш заводской клуб и увидела, что мои ровесники ходят туда пьесы репетировать. Какой-то режиссер решил на наших подмостках начать свою карьеру, в театрах-то не пробиться было, а тут новый клуб, да еще бездельных подростков пруд пруди, и в театре им играть было все же лучше, чем по подъездам ошиваться. Он увидел меня и сказал: “Откуда ты такая взялась - вылитая Ширли Макклейн”. Кто это такая, я не знала, но он был первый человек, который обратил на меня свое внимание и вычленил из толпы. Я не знала, куда девать глаза, тем более что не могла понять его сравнение - хорошо это или плохо? Может, эта Ширли-Мырли сперла у него что-нибудь или вообще дрянь редкая. “Ты приходи к нам, обязательно приходи, я уверен, что тебе понравится”. Я показала ему язык и умчалась работать дальше.

Дома у отца сидели гости, два собутыльника, мать ушла в вечернюю смену. Отец уже лыка не вязал и ушел - вернее, уполз - спать, а один из его корешей увидел меня и решил позабавиться, начал лапать, прижав к стене. “Оставь ее, глянь, она ж как фанера совсем, ухватить не за что. Пойдем лучше ее подружек пообжимаем в соседний подъезд - вот уж где сок-смак!” - случайно по брезгливости спас меня второй. Первый же, гад, все же попытался ущипнуть меня за грудь, ничего не нашел, хотя все равно успел сделать мне больно и противно. “Ладно, девка, нарасти что-нибудь на кости вначале, а потом уже и удовольствие получай, е-мое”, - беззлобно выругался мучитель, и они ушли в поисках более телесно ощутимых моих сверстниц. Я начала рыдать. Сначала -от боли и обиды, а потом - потому что захотелось, чтобы то же самое мне сделал сегодняшний режиссер, тогда бы эта боль была не мучением, а удовольствием. На следующий день после школы и короткой почтовой пробежки я пошла в клуб.