Лоренсо Сильва - Слабина Большевика

– Я здесь с без десяти одиннадцать. Вот за этим деревом. Не вру. Я видела, как ты пришел ровно в одиннадцать и поставил часы на сигнал.

– Так, – согласился я. – Тебе нравится подлавливать меня. Ты девочка с вывертом. А мне именно такие и нравятся.

Я сел рядом с нею, а в голове в это время всплыла глупая и сентиментальная мысль. Вопреки тому, что предсказывали, когда мне было двадцать лет и все смеялись надо мной, я преуспел в любовных делах и добивался расположения некоторых вполне сносных дам. Однако у меня ни разу не было ощущения, что я осуществил свое желание, другими словами, чтобы рядом было нечто спокойное и свое, которое всегда ищешь, а оно всегда ускользает. В лучшем случае я испытывал чувство, будто украл чужое желание, как это случилось, когда сдалась Сабина, мощная немка, по которой вздыхал тот, кто до того дня был моим лучшим другом. В качестве заменителя это еще куда ни шло – временно латало прорехи на тщеславии. Но по большому счету – никуда не годилось. Так вот, когда я сидел там, вдвоем с Росаной, захваченный ее колючей нежностью, мне вдруг пришло в голову, что первый раз в жизни осуществилось мое желание, осуществилось по-настоящему и навсегда. Теперь-то я понимаю, что это – глупость несусветная. Но тогда у меня мурашки побежали по коже.

Росана о чем-то думала.

– А мне дают пять тысяч по субботам, – призналась она вдруг. – Ты считаешь, что мой отец – тоже мерзавец?

Может, я размяк, чувствовал себя уязвимым и потому решил быть грубым, забыв, что рядом со мной – девочка, которой нет еще и шестнадцати.

– Разумеется. Есть женщины, которым за пять тысяч приходится сосать вонючего пьяницу. А так никогда не узнаешь истинную цену вещам.

Глаза у Росаны заблестели.

– Твой отец был беден?

– Мой отец и сейчас беден, если ты считаешь, что беден тот, кто должен работать и платить налоги с каждой вонючей песеты, которую зарабатывает. Во всяком случае, я так считаю.

– Так, значит, ты – социалист.

– Кто тебе сказал?

– Отец говорит, что бедные – социалисты, потому что социалисты обещают им, что отнимут все у таких, как мы, не бедных.

– Ну и каша в голове у твоего отца.

– А кто же ты тогда?

– Я – большевик, – сымпровизировал я на ходу.

– А чего хотят большевики?

– Тебе не понять.

Росана нахмурилась.

– Попытайся объяснить. Я не глупая. И в восьмом сдавала двадцатый век.

– Мы, большевики, не из двадцатого века, а из девятнадцатого. И хотим мы – расстрелять таких, как твой отец, а потом расстрелять бедных, чтобы знали: все без исключения не имеют стыда и совести и потому не заслуживают спасения.

– Ты шутишь. Смеешься надо мной.

– Конечно, смеюсь. Я – никто и, кем бы ни был, перестану им быть, если ты меня попросишь.

– Ты – сумасшедший, поли.

– Ничего подобного. Просто у меня особое мнение по поводу того дерьма, которое бултыхается у людей в головах. Все это не стоит одной твоей слезинки, моя прелесть.

Она была сбита с толку, а я купался в ее чистейшем синем взгляде, проявляя, пожалуй, несколько большее воодушевление, чем следовало бы мужику тридцати с лишним лет перед пятнадцатилетней девчонкой на скамейке в общественном парке. Она отвела глаза и обхватила руками коленку. И этот жест не был мне безразличен. За эти ноги я способен был отправиться к своему зубному врачу-аргентинцу и выслушивать его нотации, способен был своевременно относить пустые бутылки и банки в предназначенные для этого контейнеры и даже подвесить к поясу сотовый телефон.

– Это комплимент? – спросила она.

– Я не говорю комплиментов. Я признаюсь или ухожу.

На мгновение мне показалось, что она покраснела, но, наверное, то был обман зрения. Она выпустила из ладони прядь и смотрела на меня, опершись подбородком на хрупкий кулачок.

– Этот галстук не так хорош, как вчерашний.

– Могу снять, если тебе не нравится.

– Давай.

Я развязал галстук, сложил его и сунул во внутренний карман пиджака.

– Так лучше?

– Да. Ты моложе, чем я думала. На шее нет морщин.

– Морщин у меня нет нигде. А вот седина есть.

– Почти незаметно.

– Мне все равно, пусть и заметно. Ничего нет смешнее мужчины, который мажется средством для роста волос или закрашивает седину. Твой отец красит седину?

– Мой отец лысый, как яйцо.

– Ну, конечно, мне следовало догадаться. А чем занимается твой отец?

– Он архитектор.

– А мать?

– А мать – никто. Играет на пианино и говорит по-французски. По-моему, только это и умеет.