Ро­бер Са­ба­тье - Шведские спички

Маль­чик по­бла­го­да­рил и стал есть, ос­мот­ри­тель­но под­би­рая па­даю­щие крош­ки. Зо­ло­че­ный ма­ят­ник стен­ных ча­сов, ка­за­лось, поч­ти не дви­гал­ся с мес­та. Со­ба­ка вре­мя от вре­ме­ни ста­но­ви­лась на зад­ние ла­пы, пы­та­ясь схва­тить бу­тер­брод, и ре­бе­нок в рас­те­рян­но­сти по­ды­мал ку­сок хле­ба над го­ло­вой. То­гда пес с лен­цой сно­ва ло­жил­ся на пол и жа­лоб­но ску­лил. В ком­на­те ца­ри­ла тор­же­ст­вен­ная ти­ши­на, ко­то­рую на­ру­шал толь­ко скрип пар­ке­та или жуж­жа­ние му­хи, бью­щей­ся о стек­ло. Аль­бер­ти­на вя­за­ла нос­ки, че­ты­ре спи­цы об­ра­зо­вы­ва­ли квад­рат. Оли­вье смот­рел, как она это де­ла­ет, и раз­ду­мы­вал, ка­ким об­ра­зом нос­ки по­лу­ча­ют­ся круг­лы­ми. Он не спе­ша от­ку­сы­вал хлеб, дол­го пе­ре­же­вы­вал ка­ж­дый ку­со­чек, про­дле­вая про­цесс еды, ибо не знал, что ему даль­ше де­лать, о чем го­во­рить.

Ти­ши­на. Мол­ча­ние. И так все вре­мя. Ужо це­лую не­де­лю во­круг не­го все по­мал­ки­ва­ли, и маль­чи­ку ка­за­лось, что в этом мол­ча­нии та­ит­ся ка­кое-то осу­ж­де­ние. По­это­му он чув­ст­во­вал се­бя про­ви­нив­шим­ся, слов­но был в от­ве­те за смерть ма­те­ри. А он еще сам не мог по­ве­рить в ее смерть, не в си­лах пред­ста­вить се­бе не­умо­ли­мую прав­ду.

— Ты опять под­рал­ся, — ска­за­ла вдруг Аль­бер­ти­на.

Ре­бе­нок от­ве­тил: «Нет, это Ду­ду и Ло­пес, они…» И ко­гда она воз­ра­зи­ла: «Вот так от­вет», — Оли­вье уточ­нил, и го­лос его зву­чал как-то стран­но, буд­то ему пре­ти­ло объ­яс­нять столь оче­вид­ное об­стоя­тель­ст­во:

— Они так сде­ла­ли по­то­му, что ма­ма моя умер­ла.

Аль­бер­ти­на, ох­ва­чен­ная воз­му­ще­ни­ем, про­вор­ча­ла: «Все они ша­ло­паи, все!» — и до­ба­ви­ла, же­лая быть бес­при­стра­ст­ной: «Да и ты то­же хо­рош!.. Веч­но по ули­цам шля­ешь­ся!» Она вздох­ну­ла, за­тем не­ожи­дан­но от­кры­ла ящик ко­мо­да, бро­си­ла ту­да свое вя­за­нье и мо­ток шер­сти. За эту шерсть она еще не уп­ла­ти­ла. Ей ка­за­лось, что ре­бе­нок зна­ет об этом и что в его гла­зах она чи­та­ет уп­рек, по­то­му Аль­бер­ти­на со зло­стью ска­за­ла: «За мной не про­па­дет!» — и, ох­ва­чен­ная вне­зап­ным гне­вом, до­ба­ви­ла еще гром­че:

— А ну, жи­вей уби­рай­ся, брысь от­сю­да, до­ешь на ули­це, крош­ки всю­ду на­бро­сал, ло­дырь ты эда­кий!

По­че­му у нее вы­рва­лись эти сло­ва? От­да­ва­ла ли она се­бе в этом от­чет? Мо­жет быть, по­то­му, что зер­ка­ло от­ра­зи­ло гу­си­ные лап­ки мор­щин во­круг глаз? А мо­жет быть, по­то­му, что она не­ма­ло го­ря хлеб­ну­ла в жиз­ни? Кон­сь­ерж­ка смот­ре­ла вслед ухо­дя­ще­му Оли­вье и, не­мно­го ос­тыв, па­ли­ла се­бе рю­моч­ку «каль­ва­до­са», вы­пи­ла его с удо­воль­ст­ви­ем ла­ком­ки, по­том ре­ши­тель­но сжа­ла гу­бы.

Оли­вье вы­шел из подъ­ез­да, ус­та­вив­шись на нос­ки сво­их сан­да­лий. На гу­бах его ос­тал­ся со­ле­ный прив­кус. По­че­му Аль­бер­ти­на за­го­во­ри­ла о шер­сти? Он вро­де по­нял, но это ка­за­лось ему та­ким ме­лоч­ным. Толь­ко не­де­ля про­шла со дня ро­ко­во­го со­бы­тия. На ли­ст­ке еже­днев­но­го ка­лен­да­ря для за­пи­си на­ме­чен­ных дел стоя­ла боль­шая крас­ная циф­ра 30, за ней сле­до­ва­ло вы­ве­ден­ное чер­ным сло­во ап­рель , а на об­лож­ке кра­со­вал­ся год, обо­зна­чен­ный зо­ло­ты­ми циф­ра­ми. Его мать под ко­нец ка­ж­до­го ме­ся­ца обыч­но под­би­ва­ла рас­хо­ды и го­то­ви­ла сче­та для по­ку­па­те­лей га­лан­те­рей­ных то­ва­ров. Маль­чик взби­рал­ся на вы­со­кий та­бу­рет, сто­яв­ший у кас­сы, а мать, об­ло­ко­тив­шись о по­ли­ро­ван­ный стол, на ко­то­ром ле­жал де­ре­вян­ный метр, дик­то­ва­ла ему: фио­ле­то­вый фай, зо­ло­че­ные кис­ти, нит­ки, под­клад­ка, бу­маж­ные лен­ты, ви­той шнур, шпуль­ки, порт­нов­ский при­клад… и циф­ры по­яв­ля­лись на краю стро­чек в уз­ких гра­фах — весь лист был в се­рую се­точ­ку. По­том Оли­вье го­то­вил кви­тан­ции, под­чер­ки­вал ка­ран­да­шом сум­му вы­че­тов ввер­ху, над ко­лон­ка­ми.

По­сле про­вер­ки — это де­ла­ла его мать — сче­та ук­ла­ды­ва­лись в куч­ку на сто­ле, под тя­же­лый маг­нит с крас­ной руч­кой, на ко­то­ром все­гда тор­ча­ло не­сколь­ко бу­ла­вок. А поз­же все эти сче­та рас­со­вы­ва­ли по кон­вер­там с про­зрач­ным квад­ра­ти­ком на ли­це­вой сто­ро­не и на­прав­ля­ли их ад­ре­са­там.

Ма­ма Оли­вье бы­ла строй­ной то­нень­кой жен­щи­ной, изящ­ные чер­ты ее ли­ца ос­ве­ща­лись боль­ши­ми гла­за­ми ка­ко­го-то не­обык­но­вен­но­го зе­ле­но­го цве­та, ко­то­рый Оли­вье унас­ле­до­вал от нее, во­ло­сы бы­ли свет­лы­ми, как ко­но­п­ля, она при­че­сы­ва­ла их глад­ко, со­би­рая сза­ди в тя­же­лый узел, и за­ка­лы­ва­ла че­ре­па­хо­вым греб­нем. На за­стек­лен­ной две­ри под яр­лыч­ка­ми рек­лам ху­дож­ник вы­вел жел­ты­ми про­пис­ны­ми бу­к­ва­ми: Ма­дам вдо­ва Вир­жи­ни Ша­то­неф , но она стер­ла «ма­дам вдо­ва», и по­сле это­го на стек­ле ос­та­лись ка­кие-то сле­ды. Хо­тя Вир­жи­ни бы­ло уже три­дцать, ее все еще зва­ли «ма­де­муа­зель», что сме­ши­ло ее, и она ка­ж­дый раз по­ка­зы­ва­ла на Оли­вье. В та­ких слу­ча­ях ка­ва­ле­ры пус­ка­лись на по­шлые ухищ­ре­ния: