Анатолий Кузнецов - Огонь

—А стенгазета где? — хрипло спросил Славка.

Все тоже удивленно уставились на стену.

— Вон, — радостно закричал кто-то. — Завалилась!

Полезли за кучу деталей, вытащили упавший за неё добротно сколоченный щит на фанерной раме.

— Тьфу ты, костыль выпал!

— Подай молоток!

— Придержи! Нажми! Колоти! Теперь не упадёт… Хар-рош!

Дружно-весело они примонтировали щит к стене, как если 6ы ставили стальной бандаж.

Стенгазета представляла собой дивный образец декоративно-фанерного искусства: лобзиком выпиленные и наклеенные аппликацией трубы, гидростанции, знамена, комбайны, роскошный, в золотой пудре, заголовок «За коммунистический монтаж» — всё это заняло две трети щита, а пониже, разделённые планками, были наклеены четыре куцых полоски заметок. Первая называлась «Пустим бункерную эстакаду к 15 января», а на последнюю материала не хватило, и там был изображён тёмно-синий почтовый ящик.

— Устарело, — вздохнул Слава. — Уж и двадцатое прошло, а не пустили…

— Ну, это к Новому году выпускали!

— Вот-вот, я и говорю, что новую надо, пора!

Все промолчали. При виде столь красивой стенгазеты Слава забыл свой гнев, пошутил о том, о сём, тронул Павла за рукав:

— Ну, мы пошли! Новых вам подвигов! Работайте! Работайте!

— А теперь навестим Федьку Иванова! — кричал Слава, ведя Павла по немыслимым трапам среди железных стен и шипящих труб; они ползали тут, как мухи, и, останься Павел один, он бы, пожалуй, и выхода сразу не нашёл.

— Он на заводе? — закричал Павел, чувствуя лёгкий толчок удовлетворения, что «предсказание» насчёт Иванова сбылось.

— Ага, обер-мастер доменного цеха! Держи карман!

Они нырнули в железную дверь и очутились в огромном, как дворец спорта, цехе, но в отличие от дворцов тёмном, закопчённом, полном едкого дыма.

Одна стена его была полукруглая, выступающая, как бочка, и Павел понял, что это бок домны, что цех пристроен к ней. В самом низу этой бочки имелось ослепительное отверстие, из которого в канаву лилась белая жидкость.

— Хорошо попали, как раз плавку дают! Вон он, вон он!

У канавы в сизом дыму стояли несколько человек в поблескивающих робах, болтали. Ослепительный металл бежал и бежал себе, домна словно истекала неторопливо. Всё было очень прозаично, только дым уж очень ел глаза. Но ничего общего с виденными Павлом киножурналами, никаких снопов искр, шурующих металлургов в войлочных шляпах, сдвинутых на самую спину. Наоборот, все были в простых ушанках, только очень уж затрёпанных. И на гигантов не походили: жиденькие такие, невзрачные мужички.

Подошли ближе. Фёдор Иванов охнул, и они с Павлом обнялись.

О, как Фёдор за эти годы катастрофически повзрослел! Чтобы не говорить, постарел… Лицо у него и прежде было своеобразное: близко поставленные маленькие глаза, крупный нос, большой рот, выступающие скулы и торчащие уши. Теперь глаза совсем провалились под нависшие, кустистые брови, нос стал красный, рот ещё больше растянулся и окружился складками, и лоб весь в морщинах, и на переносице глубокие морщины — признак вечной озабоченности. А уши торчали, как бурые жёваные оладьи, и из них росли кустики волос.

Одет он был не лучше. Ватная телогрейка, на голове бесформенный блин кепки, блестевшей так, что она казалась металлической. На ногах рыжие, сбитые сапожищи, в которые заправлены штаны.

— Пошли, что ли, в красный уголок? — пробормотал Фёдор, и Павел со Славкой охотно поспешили за ним, потому что тут от дыма у них уже подкатывало к горлу.

Прошли через будку мастеров, где на циферблатах дрожали стрелки, ползли валики самописцев, торчали внушительные рычаги, и вдруг оказались в длинном низком зальчике со сценой, рядами скамей, разными знаменами и вымпелами по стенам и кумачовым плакатом над сценой «Труд в СССР — дело чести, доблести и геройства».

— О! Стенгазету так и не сменили! — с порога завёлся Слава.

— Гм… Я им говорил, — почесал затылок Фёдор Иванов. — От… мудрецы…

— Слаба, слаба стенгазета! Нет, так дело не пойдёт: полное отставание! — разорялся Слава, и уже кто-то побежал кого-то звать, искали ему какие-то сведения.

— Ну, вот так, значит…— сказал Фёдор угрюмо; он огляделся, сел посреди зала на скамью, и Павел сел, чувствуя себя так, словно скоро начнется кино. — Да, ты всё такой же, Паша, возмужал приятно.

— Ты тоже возмужал.

— Старею я…

— Все стареем. Это потому ты такой мрачный?

— Да не-е… Извини, настроение испортили, печь расстроили… мудрецы.