Юрий Бригадир - Мезенцефалон

Серьезно, то есть почти каждый день, я стал пить в институте. Общежитие. Стьюденты, фарцовщики, картежники, девушки легкого и не очень поведения – пестрый народ обитал в любом советском гуртожитке, как его, на мой взгляд, очень удачно, называют украинцы. Тогда еще не было слова «ботаники». Ботаники вообще (то есть специальность такая) у нас были. А классических чудаков в очках с книжкой в руках по теории относительности мы называли яйцеголовыми. Их было мало, и они, как правило, переселялись в другие комнаты, блоки, подъезды, этажи – лишь бы с нами, подобиями сапиенсов, не общаться. Так что у них был свой мир, а у нас свой. Через много лет я, помню, встретился с одним яйцеголовым из моего же общежития. Случайно, в разговоре, это выяснили. Так вот. Он помнил Суржикова с третьего этажа, будущего доктора наук, а я помнил Жору со второго, будущего криминального авторитета. Он помнил отличницу Лену из угловой комнаты, а я помнил очаровательную проститутку из второго подъезда по кличке Скока. «Скока» – это значит «сколько». Еще мы с ним оба помнили библиотеку. Он – за то, что она всегда была пустая, и там можно было без проблем рыться на полках. А я – за то, что там за стеллажами можно было выпить пива и выспаться в кресле. В любом случае наши миры не совпадали. Наши воспоминания об одном и том же месте разительно отличались, примерно как сцена и закулисы. Или прилавок и подсобка. Ну или еще – как голова живая и ее посмертный дорсовентральный разрез.

Свинья грязи всегда найдет, сказал народ, и тут же принялся за воплощение афоризма в жизнь. Жрали мы не просто много, а очень много. В течение нескольких дней образовались клубы любителей пива, предпочитателей портвейна, обожателей горьких настоек и самая агрессивная партия – фанатов водки. Поскольку яблочное вино не любил никто, мне пришлось примкнуть к последней, как самой многочисленной.

Пили мы, как я уже говорил, почти каждый день. Но только если все остальные члены калейдоскопически менялись, то я неизменно находился в центре композиции. Почему – не знаю. Возможно, следуя старому принципу: хочешь разрушить движение – возглавь его.

Но я не похмелялся. Дико болел до обеда, меня трясло, я истекал алкогольным потом, не мог конспектировать лекции, но не похмелялся. Это не значит, что я понимал всю пагубность такой привычки. Это значит, что я по утрам просто не мог на родимую даже смотреть. А не то что пить.

Но как-то мы уехали на деревенскую свадьбу, где пили на выживаемость. Пили так, что я даже не смог участвовать в традиционной драке. Так, вышел только штакетником помахать на заднем фоне, в подтанцовке.

Утром боди встало на четвереньки посреди избы, полной павших бойцов за свободу слова и дела. В смысле – все были мертвецки пьяны. В этот день, я так полагаю, у меня погибла – и зарубцевалась впоследствии – добрая половина мозга. Все, что я уничтожил возлияниями после этого, – жалкие крохи, не стоящие упоминания. Удивительно, но боди даже на четвереньках стояло с трудом. В соседней комнате сердобольные хозяйки устроили пункт скорой помощи, куда я приполз, как отравленная гербицидами улитка. С трудом залез на стул. Положил трясущиеся руки на стол и стал смотреть на дымящуюся тарелку с тугими деревенскими пельменями. Есть (а равно и жить) я все равно не мог, но запах чувствовал. «Выпейте рюмочку – полегчает», – раздался нежный, ангельский, межпланетный какой-то женский голос. Я в ужасе замотал головой и от этого взвыл. Резкая боль проткнула оба полушария от уха до уха, да еще зацепила глаза.

«Выпейте-выпейте!» – повторила чаровница.

«Пей, легче будет!» – произнес дракон-подросток, положил ногу на ногу, а чешуйчатый хвост на плечо.

Я выпил…

Дракон никогда не говорит: нажрись в говнище, впади в кому или спи в салате. У него и голоса-то нет серьезного. Он шепчет, как змея. Улыбается, как дельфин. Знает удивительно спокойные, мягкие слова. Рюмочка. Стопочка. На посошок. Для сугреву. Дабы не отвыкнуть. По маленькой. Сегодня можно. Чтобы не обидеть. За прекрасных дам. Ты меня уважаешь? После первой не закусывают. Не пьем, а лечимся. Родимая. Беленькая. Чистая как слеза.

Последняя фраза звучит так: «Ну, не чокаясь!» Все там будем…

И самое главное – дракон не врет. Он лукавит, но не врет. Будет действительно легче.

Первых моих похмельных чаш было сразу две. Дело в том, что на столе стояла бутылка «Пшеничной» специально для VIP-клиентов. Если кто в советское время не бывал на деревенских свадьбах, тот не поймет. А кто был – тот помнит, что стандартная свадьба гуляла пятницу и субботу, в воскресенье отлеживалась, а в понедельник шла на работу. Первый день все, как один, пили водку. На второй день, а часто и в конце первого, переходили на самогон. Поэтому утром в субботу «Пшеничной» вообще никогда не было. А тут каким-то драконьим чудом она появилась. Уже открытая. Уже светящаяся. Уже безобидная.