Илья Штемлер - Сезон дождей

Простодушная интонация Лизы пристыдила Евсея Наумовича.

– Уходить не хочется? – переспросил он, мягко улыбаясь.

– Да и некуда, – ответила Лиза. – Вообще-то есть куда. Но не хочется.

Евсей Наумович приблизился к креслу и опустился на корточки. Он видел над собой нежно округленный подбородок Лизы с мягкой ямочкой, подпирающий пухлые губы, видел кончик носа и локон светлых волос.

Все было предопределено. А разговор, состоящий из незначительных фраз, вопросов-ответов, восклицаний, шутливых колкостей и моментальных прощений, разговор этот являлся подступом к упоению близостью, потому как все было предопределено. Только не надо торопить события. Тогда само ожидание превращается в чувственное наслаждение.

Казалось, профессия Лизы должна отвратить рассудочного, не склонного к экзальтации Евсея Наумовича. А мысль, что до него этой дорогой, наверняка, проходило множество мужчин, не только не усмиряла его пыл, а наоборот, возбуждала и обостряла желание. Возможно оттого, что в глубине своей натуры Евсей Наумович был не столько порочен, а, скорее, безволен перед искушением.

Поэтому он и в голову не брал все, чем жила Лиза до встречи с ним. А если и брал, то не в укор себе, а наоборот, с еще большим азартом, как бы доказывая, что рано его списывать со счетов, что он еще не все потерял в этой жизни, несмотря на годы, неурядицы и одиночество.

Лиза подобрала вялую руку Евсея Наумовича, перенесла на свое колено, расправила пальцы и накрыла теплой ладонью. Евсей Наумович благодарно кивнул, не сводя глаз с ее лица.

– Сейка, в прошлый раз ты читал мне какие-то красивые стихи, – проговорила Лиза. – Я все хотела спросить, что такое этот Серебряный век, а так и не спросила.

– Серебряный век? Жил такой древнеримский поэт Овидий. Он делил жизнь человечества на четыре стадии – Золотой век, Серебряный, Медный и Железный. В русской культуре Золотой век – это эпоха Пушкина и его современников. У них свои признаки, особенно в вопросах этики художника. Где творчество и личная жизнь как бы не пересекаются, живут отдельно. У Пушкина есть такие строчки: «Пока не требует поэта/ К священной жертве Апполон,/ В заботах суетного света/ Он малодушно погружен…» В то время как представители Серебряного века свою личную жизнь делали предметом искусства наряду с творчеством. Отсюда разные течения – декаданс, символизм, акмеизм, футуризм. Рядились в разные смешные одежды, эпатировали, манерно читали стихи.

– Короче – выпендривались, – заключила Лиза.

– Отчасти так, – серьезно согласился Евсей Наумович. – Однако поэтика их была тонка, чувственна и красива. Заставляла думать, а главное, сопереживать.

– А сейчас какой век? – перебила Лиза.

– Сейчас? Деревянный. Конечно, и сейчас много замечательной литературы. Но век – Деревянный. – Евсей Наумович поднялся. – Не могу объяснить, сам не очень понимаю.

– Сейчас век – Говенный, – определила Лиза.

– Вот еще! – шутливо воскликнул Евсей Наумович.

– А что хорошего, Сейка? Одни жируют, не знают, куда шальные деньги деть, другие бедствуют.

– Так всегда было, – уклончиво ответил Евсей Наумович, ему не хотелось ввязываться в бессмысленный разговор.

– Повидал бы ты с мое.

Лиза осеклась, поднялась с кресла и отправилась на кухню, прихватив из прихожей баул.

Евсей Наумович собрался было последовать за ней, как его отвлек звонок телефона.

Голос Рунича звучал отчетливо и резко, словно Рунич каким-то образом очутился в гостиной.

– Севка, привет! Какой у тебя почтовый индекс? Отправлю тебе твоего Монтеня, оба тома, академическое издание.

– Куда проще занести книги мне домой, – вдруг растерялся Евсей Наумович. – Давай договоримся.

– Нет времени, Севка. И, честно говоря, ты так меня достал с этим Монтенем, что видеть тебя лишний раз нет никакого удовольствия. Какой у тебя почтовый индекс?

– Слушай, Генка, ты всерьез? И таким тоном?

– Каким таким тоном, хрен ты старый! – взъярился Рунич. – Скажешь ты мне свой чертов индекс или нет?!

– Не скажу, – сдерживал себя Евсей Наумович. – Хочу тебя видеть. Посидим, выпьем-закусим.

– Не валяй дурака, Севка, – Рунич сделал паузу. – У меня врачи нашли какую-то заразу, срочно кладут на операцию. Мне надо отдать долги. Какой у тебя почтовый индекс?

– Ты серьезно, Генка?

– Серьезно, Севка, – голос Рунича упал, стал глуше. – Кстати, у тебя нет телефона Зои?

– Какой Зои?

– Зои. Подруги твоей жены. Я должен ей кое-что вернуть, а телефон куда-то запропастился.