Илья Штемлер - Сезон дождей

– Ну вот. Взятка в виде чая?

– А вы в основном – в виде ремонта старой обуви?

– Обувь, это – так, дружеская услуга, – явно смутился Мурженко.

– А чай, это символ гостеприимства.

– Тем более с лимоном, – Мурженко протянул руку и тронул колено хозяина квартиры.

– Именно! К тому же с чего бы мне сулить вам взятку, Николай Федорович?

– Как сказать, как сказать. – Мурженко обмерил Евсея Наумовича быстрым взглядом и безмятежно засмеялся. – Шутка! – добавил он.

Евсей Наумович отправился на кухню, а гость, испросив разрешение, выбрался из кресла и шагнул к книжным стеллажам.

Электрический чайник с палехской росписью достался Евсею Наумовичу от каких-то эмигрантов, ночевавших в квартире перед отъездом. У них оказалось несколько чайников, купленных «на продажу». И перед таможней они передумали – все равно не пропустят, на семейство положено лишь два. Прошло столько лет, а на чайнике лишь слегка потускнела роспись, да шнур поистрепался. Евсей Наумович набрал воды, всадил шнур в розетку. Обычно он пользовался электрическим чайником при гостях, так было удобней.

Визит человека из горпрокуратуры озадачил Евсея Наумовича. Он слышал его мягкое топтание, шорох книжных страниц, скрежет стеклянных шторок книжных шкафов. Неспроста появился в квартире этот Мурженко, неспроста. Беспокойство вновь подступило к Евсею Наумовичу, беспокойство и любопытство.

– Прекрасная библиотека, Евсей Наумович! – выкрикнул из кабинета Мурженко. – Редчайшая.

– Не жалуюсь, – ответил через плечо Евсей Наумович, раздумывая – заваривать свежий чай или использовать пакетики? Остановился на чайных пакетиках.

Достал с полки коробку с печеньем, соленые сухарики, конфеты «Коровка». Евсей Наумович любил эти конфеты, особенно эстонские, с тягучей начинкой.

– Эстония сделала нам ручкой, – сообщил Евсей Наумович своему гостю. – и лишила меня своих конфет.

– Да, нехорошо они поступили, – согласился Мурженко, рассматривая тяжеленный фолиант. – У вас редкие книги, Евсей Наумович.

– Есть и редкие. Вы что листаете? «Путешествие Лаперуза»? – Евсей Наумович бросил взгляд на книгу в красном нарядном переплете. – У меня только третий том. А всего их четыре. Это из библиотеки Наполеона, не личной, конечно, так называлась серия. Видите, на корешке знак императора «N», а под ним – орел с поджатыми крыльями. Герб Франции.

– Сколько же такой том может стоить? – обронил Мурженко.

– Если все четыре, пожалуй, перетянут «мерседес». А порознь не знаю. Тоже не дешево.

– Откуда у вас такая ценность?

– Наследство от дяди, – ответил Евсей Наумович. – Он был известный в городе хирург-уролог. Вытащил с того света одного больного, тот и отблагодарил, зная страсть моего дяди.

– А где ваш дядя?

– Умер. В Америке. В эмиграции. Несколько лет назад.

– И все это его книги?

– Почему же? Есть и мои. – Евсей Наумович закончил сервировать журнальный столик и предложил гостю присаживаться.

Но Мурженко не мог оторваться от книг. Склонив набок голову, он считывал корешки, пришептывая: «Гиппиус. Блок. Кузьмин. Ремизов. Бенедикт Лившиц».

– Да у вас весь Серебряный век? – проговорил Мурженко.

– Вы знакомы с поэзией этого периода? – не скрыл удивления Евсей Наумович. – Кстати, дело не только в именах. Обратите внимание на год издания. Та же Гиппиус у меня 1917 года. А «Соловьиный сад» Блока – 1918 год. Или Ремизов…

– 1918 год, – прочел Мурженко на корешке. – Да это же целое состояние.

Евсей Наумович довольно улыбнулся, как улыбаются родители, когда хвалят их дитя. Он сейчас испытывал расположение к незваному гостю, позабыв, что он следователь по особо важным делам.

Низкий журнальный столик был не совсем удобен для чаепития. Впрочем, для Николая Федоровича с его скромным росточком, пожалуй, столик приходился в самый раз. Что же касалось хозяина, то он даже испытывал удовольствие, поднимая серебряный подстаканник на уровень своего лица.

Разговор у них складывался неторопливый, с паузами. О поэзии Серебряного века. Евсей Наумович давно испытывал слабость к «символистам-имажинистам». Даже припомнил, как пострадал из-за своей привязанности в институте, не попал в аспирантуру. Во были времена! И Мурженко, оказывается, тяготел к поэзии, но в отличие от Евсея Наумовича – к традиционной поэзии. А вообще-то он любил фантастику, которую Евсей Наумович терпеть не мог.

– Представляю, какие книги хранятся в вашем ведомстве, – вставил Евсей Наумович. – Таких людей арестовывали в былые времена, такие библиотеки прикарманивали. Куда там Публичке с ее отделом редкой книги.